Чтение онлайн

В своем ответе «Аванти!» орган московских большевиков благодарил итальянских товарищей за их братский привет и в свою очередь приветствовал их как «настойчивых и верных солдат Интернационала»[727].

Дружба между «Аванти!» и большевистской газетой на этом не прекратилась. Из Милана в Москву шли номера «Аванти!», и 20 мая в «Социал-демократе» появилась за подписью «Всеслав» большая статья «„Аванти!" о русской революции». В этой статье автор рассказывал о том, как «Аванти!» пытается дать правильное освещение русским событиями, писал, что «Аванти!» «верит, что русская революция вызовет к жизни новые, социалистические порядки», и «надеется, что другие народы не смогут долго оставаться в тисках военной реакции. Должны исчезнуть и итальянские душители свободы»[728].

Подчеркивая социальную направленность и тенденцию развития русских событий, «Аванти!» в вопросах войны и мира оказалась бессильной перед псевдореволюционной демагогией. Искренняя симпатия к В. И. Ленину и большевикам и правильная оценка их роли в русских событиях совмещались на страницах «Аванти!» со славословиями в честь лидеров русских меньшевиков и эсеров Церетели, Чернова, Чхеидзе. Газета печатала их речи, помещала портреты, восхищалась их ораторскими, журналистскими и т. п. успехами, отзывалась о них, как о подлинных представителях русского пролетариата. Более того, в трактовке важнейшей для того времени проблемы войны и мира «Аванти!» долгое время стояла на тех же позициях, что и русские меньшевики.

Призыв, обращенный в марте 1917 г. Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов к пролетариям всего мира, звал пролетариат воюющих стран добиться от своих правительств заключения мира. Это соответствовало излюбленным итальянскими социалистами циммервальдским концепциям, и этого оказалось достаточно, чтобы «Аванти!», не замечая меньшевистской ограниченности и внутренней слабости документа, объявила его «наиболее точным выражением мыслей русского пролетариата»[729]. А отсюда вытекало и безоговорочное — на первых порах — одобрение газетой революционного оборончества русских меньшевиков, и восторженное отношение к выдвинутой ими формуле мира без аннексий и контрибуций. Восхищаясь этой формулой. «Аванти!» не отдавала себе отчета в том, что подобный мир может быть заключен лишь взявшим власть в свои руки пролетариатом.

Отношение «Аванти!» к меньшевикам и эсерам начало изменяться после того, как они в мае 1917 г. вошли в состав Временного правительства. Отрицание всякого сотрудничества с буржуазией издавна было характерной чертой итальянских левых групп и течений, и сотрудничество меньшевиков с русскими либералами вызвало у редакции «Аванти!» плохо скрываемое недоумение.

Не высказывая своего неодобрения открыто, она пользовалась теперь любым поводом, чтобы подчеркнуть своим читателям, что меньшевики стоят за сотрудничество с буржуазией, а Ленин и большевики — за переход власти к пролетариату.

В июле 1917 г. расстрел коалиционным Временным правительством демонстрации петроградских рабочих побудил «Аванти!» высказаться открыто. 22 июля, в разгар клеветнической кампании, поднятой итальянской буржуазной прессой против В. И. Ленина и большевиков, «Аванти!» выступила с редакционной передовой, в которой прямо заявила, что большевики — это та партия и та сила, которая ведет за собой массы. В этой же передовой открыто порицалось сотрудничество меньшевиков и эсеров с кадетами и высказывались первые критические замечания «Аванти!» в адрес внешней политики меньшевиков, ранее безусловно ею одобрявшейся. «Русские максималисты (т. е. большевики), — писал в эти же июльские дни 1917 г. А. Грамши, — это сама русская революция… ее продолжение, ее ритм. Это они опрокинули все до сих пор делавшиеся попытки преградить путь революции, и это благодаря им революция не останавливается, но завершает свой цикл». За это их ненавидит буржуазия и на них клевещет буржуазная пресса[730].

Разочаровываясь в «революционном оборончестве» меньшевиков и с нетерпением ожидая, когда власть в России перейдет к пролетариату (который и заключит мир), нельзя было не задуматься над тем, что и в Италии борьба пролетариата за мир и за власть не отделены друг от друга. И действительно, уже в августе 1917 г. в высказываниях туринских левых обнаруживаются проблески понимания этой взаимосвязи. В сентябре — октябре 1917 г. они встречаются уже и в высказываниях социалистов других городов Италии. Основанные скорее на интуиции и на догадках, чем на глубоком понимании проблемы, эти первые ласточки еще не делали весны. Они ее, однако, уже предвещали.

* * *

Опасения итальянской правящей верхушки, что русские события еще более революционизируют итальянские народные массы, не были напрасны и необоснованны. Итальянский народ слишком страдал от войны, чтобы поверить, что другой народ, также от нее страдавший, мог совершить революцию ради более энергичного продолжения кровавой бойни. Итальянские рабочие поняли русскую революцию как совершенную пролетариатом революцию мира. Ежедневно, ежечасно ожидая выхода революционной страны из войны, они стремились добиться того же и в Италии. «Русский пример» звал к действию, к борьбе, и уже в марте 1917 г. туринские рабочие сделали попытку этому примеру последовать: 25 марта 1917 г. они шумной толпой направились к помещению местной Палаты труда. Лидерам профсоюзов (в большинстве правым), которые кинулись уговаривать рабочих вернуться на фабрики и заводы и подать мемуар о желательных им (экономических) улучшениях, рабочие отвечали: «Нет, мы хотим сделать, как в России». Лишь с трудом удалось лидерам уговорить демонстрантов возобновить работу.

Так, стихийно, снизу, родился в промышленной столице Италии — Турине знаменитый лозунг итальянского пролетариата: «Fare come in Russia!» («Сделать, как в России!»), вскоре зазвучавший и в других городах Италии. Весной и летом 1917 г. этот лозунг звал в первую очередь к окончанию войны. Под воздействием внутренних трудностей и русского примера в стране, учащались антивоенные митинги, демонстрации, стихийные вспышки народных волнений. Охватившая народные массы жажда мира становилась повелительной и нетерпеливой, что ярко сказалось 1 мая 1917 г. Этот день прошел в Италии, по свидетельству очевидца, «под знаком русской революции»[731]. В Милане, Флоренции, Турине распространялись в тот день нелегальные прокламации, звавшие следовать примеру русских. Их составляли социалисты, анархисты, подчас и беспартийные, рабочие и ремесленники. В больших и малых городах на созванных ИСП первомайских собраниях ораторы рассказывали о русских событиях, рабочие и крестьяне под возгласы «Evviva!» принимали резолюции с приветствиями русским братьям. В Ломбардии царившее в стране напряжение вылилось деревенской бедноты демонстрировали по улицам ломбардских городов с криками «Долой войну!», громили продуктовые лавки, дома богачей, вступали в рукопашные бои с полицией, портили трамвайные и железнодорожные пути, по которым власти могли подтянуть и двинуть против них войска. В Милане, куда 1 мая вошло, прорвавшись сквозь полицейские кордоны, около 20 тыс. крестьянок окрестных деревень, события приняли особенно грозный для правящих классов характер. Лишь с помощью Гурати удалось властям избежать формального объявления всеобщей антивоенной забастовки в этом крупнейшем промышленном центре страны.

Ломбардские события не были для Италии чем-то качественно новым. Бурный, «взрывчатый» характер рабочих выступлений, их слияние со стихийными волнениями городской и деревенской бедноты, погромы лавок, кидание камней, стычки с полицией и т. п. были характерны в первые два десятилетия XX в. для рабочего движения страны. Но количественный размах ломбардских событий был так велик, а стихийная сила народного гнева и народной воли к миру сказались в них так явственно, что впечатление, произведенное этими событиями на итальянских социалистов (не говоря уже о правящих классах), было огромно.

Боясь стихийного взрыва революционного антивоенного движения в стране, Турати и Тревес уже не один месяц предпринимали сложные маневры с целью ослабить антивоенное движение масс. В апреле 1917 г. они выступили с вызвавшей отпор левых «теорией», по которой свержение самодержавия в России и вступление в войну США в корне изменили характер мировой войны. Из борьбы двух империалистических группировок она превратилась в войну демократических держав (т. е. Антанты) против милитаризма и империализма Германии и Австро-Венгрии. Это была, если верить им, новая война, по сути отрицание войны (antiguerra), и на нее, как уверял Тревес, «становится трудно глядеть теми же глазами, что и на прежнюю»[732].

Первомайские волнения в Ломбардии еще более усилили неприязнь правых к революционным выступлениям народных масс, и 8–9 мая на заседании руководства ИСП совместно с парламентской группой, редакцией «Аванти!» и представителями наиболее крупных секций Турати потребовал от партии безоговорочного осуждения movimenti di piazza, т. е. уличных выступлений народных масс. Левые социалисты и на сей раз с ним не согласились. Ломбардские выступления они восприняли как новое доказательство возможности добиться мира, опираясь на массы, и Серрати, выступая на миланском совещании, выразил их общее мнение, заявив, что партия должна возглавить народнее движение, дабы заставить правительство заключить мир. Однако идти в этом споре с правыми до разрыва с ними участники совещания не решились. Резолюция, единогласно принятая в Милане, носила центристский характер. Не порицая народных выступлений в принципе, она предлагала все же членам партии «не выступать инициаторами изолированных местных выступлений». Правых это устраивало. «Всеобщие стачки (очевидно, общегородские. — К. К.) или какое-либо подобное выступление становятся невозможны, по крайней мере на какое-то время», — комментировал резолюцию Турати[733].