Чтение онлайн

Но борьба по вопросу об отношении к народным выступлениям еще только начиналась. Уже 10 мая миланские решения были отвергнуты на спешно созванном заседании Центрального комитета федерации молодых социалистов. Отвергая их, молодые социалисты говорили о том, что «ломбардские события осмеяли, вместо того чтобы их возглавить», и что произошло это потому, что «некоторые члены партии рассматривают созданное войной положение с буржуазной точки зрения»[734]. В последующие несколько дней резолюции, протестующие против миланских решений и требующие от партии «подымать, руководить, направлять к социалистическим целям стихийные выступления народных масс», приняли левые социалисты Флоренции, Турина, Неаполя и многих других больших и малых городов Италии. Ряд секций высказался, однако, в поддержку миланских решений, и в июне 1917 г. дискуссия о них уже была в ИСП в разгаре. Голоса левых звучали все настойчивей, сочувствие им основной массы членов партии становилось все более явным, и в начале июля левые одержали в ИСП свою первую — в национальном масштабе — победу: 7 июля секретариат ИСП сообщил членам партии, что «решения, принятые 8–9 мая в Милане, не препятствуют им выступать инициаторами местных политических манифестаций»[735]. В том же июле 1917 г. левые образовали в составе ИСП единую революционную фракцию с местопребыванием во Флоренции. Это был значительный шаг вперед на пути организационного их объединения.

* * *

Поздним летом 1917 г. экономическая разруха — плод затяжной войны и общей слабости итальянского империализма — уже привела Италию на край катастрофы. Положение с топливом и сырьем становилось трагическим. Перспектива еще одной военной зимы вызывала не только возмущение народных масс, но и серьезную озабоченность правящей верхушки. Из-за отсутствия топлива страдало теперь даже производство оружия и боеприпасов. Возрастающими темпами шел процесс сжатия гражданской промышленности. В стране возрождалась исчезнувшая было безработица. Рос пауперизм. В то же время сельское хозяйство (на которое падала основная тяжесть призывов в армию) задыхалось от отсутствия рабочих рук, урожаи падали все ниже, и хлеба — да и других продуктов — теперь не хватало целым провинциям и по целым неделям.

Истомленное войной население реагировало на возрастающие лишения все более бурно. Классовые противоречия обострялись, и в итальянских деревнях усиливалось озлобление против «синьоров», которые начали войну, а теперь хотят, чтобы она длилась еще два года. Антивоенные демонстрации женщин и подростков принимали все более решительный, «импульсивный» характер. Народные манифестации против войны одна за другой происходили в Турине, Милане, Флоренции. Власти, напуганные их массовым характером, не решались репрессировать их участников со всей строгостью военных законов. Переплетаясь и нарастая, народные выступления создавали предгрозовую обстановку в стране. Правящая верхушка жила теперь в каждодневном ожидании революционного взрыва.

«Мы идем навстречу ужасному положению, которое может стать почти что революционным. Представь только, что может произойти в день, когда из-за отсутствия топлива или сырья придется закрыть основные фабрики и выбросить на мостовую тысячи или даже сотни тысяч рабочих», — писал в августе 1917 г. Нитти главе итальянского правительства Бозелли[736].

Утомление войной, тревога за ее исход все более проникали теперь в широкие слои итальянских промышленников, торговцев. Уменьшение количества сторонников войны принимало, по свидетельству Энкеля, «тревожные размеры»[737].

Сознание непосильности войны для Италии и боязнь революционного взрыва в стране не оставляли и правых социалистов. В страхе перед народом и нежелании опереться на него они искали опоры у джолиттианской буржуазии. 30 июня, выступая в палате, Турати обещал буржуазному правительству, которое сделает достаточные усилия, чтобы подготовить «перед лицом врага и на совете наций» мир «достойный и быстрый… мир прежде всего итальянский» (т. е. приносящий определенные выгоды итальянскому буржуазному государству), голоса социалистической группы парламента[738]. Месяц спустя на очередном совещании руководства ИСП совместно с представителями парламентской группы он потребовал для последней права «жить своей жизнью», т. е. не зависеть от руководства партии. Споры, вызванные этим его выступлением, среди итальянских социалистов еще не успели улечься, как произошел тот революционный взрыв, которого и правые социалисты и буржуазные политические деятели Италии так боялись.

В первых числах августа в Италию приехала делегация Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, командированная последним по решению I Всероссийского съезда Советов в Англию, Францию и Италию для переговоров об участии социалистов этих стран в Стокгольмской конференции. Делегация — два меньшевика, один бундовец и один эсер — пользовалась покровительством Временного правительства. Итальянские власти разрешили ей поэтому въезд в Италию и смотрели сквозь пальцы на организованную ИСП поездку делегатов по стране и на созываемые в их честь итальянскими социалистами грандиозные митинги. Власти надеялись при этом на «умеренность и благоразумие» меньшевиков, но митинги приняли грозный для властей характер.

«Мы пересекли весь полуостров от Рима до Бардонеккио, — писал позднее Серрати, сопровождавший делегатов в их поездке по Италии, — под несмолкающие крики: «Да здравствует Ленин! Долой войну!» Единый цвет этих бушующих дней был красный цвет. Рим, Флоренция, Болонья, Равенна, Милан, Новара, Турин приняли представителей русских Советов, как посланцев мира»[739].

Плохо разбираясь в борьбе партий в далекой стране, итальянские рабочие не думали возгласом «Evviva Lenin!» оскорбить своих гостей, в которых они видели прежде всего посланцев русских Советов. Но мир был самым горячим их желанием, а Ленин — вождем тех, кто зовет за мир бороться. Как проникло это представление о В. И. Ленине в толщу итальянских народных масс уже летом 1917 г., до Октябрьского переворота в России? Нельзя полностью объяснить это выступлениями «Аванти!» и других органов левой социалистической прессы. Как ни парадоксально, но росту популярности В. И. Ленина в Италии немало способствовала клевета, возводимая на него буржуазной прессой. «Мы не знали их (В. И. Ленина и большевиков. — К. К.) доктрины и идеологии, — писал о себе и о своих товарищах туринских рабочих Марио Монтаньяна, — но мы были с ними потому, что они выступали против продолжения войны, и, возможно, потому, что на них нападали, их оскорбляли все поджигатели войны, все буржуа Италии»[740].

Меньшевики были растеряны. Руководитель делегации Гольденберг рассказывал впоследствии корреспонденту «Арбейтер Цейтунг», что уже с первых дней поездки по стране его не покидало ощущение, что «стремление к миру достигло в Италии наивысшей степени… Каждое слово о русской революции электризовало массы. — говорил он о митинге во Флоренции. — Энтузиазм был такой, как в первые революционные дни в России». Ораторы требовали прекратить войну, и Гольденбергу «пришлось заявить, что сепаратный мир для России невозможен». «Я счел себя обязанным, — признался разоткровенничавшийся меньшевик, — предостеречь рабочих от восстания»[741]. Он предупреждал рабочих против восстания и в Милане, и в других городах Италии, и особенно в Турине. Этот город, превратившийся за годы войны в крупнейший промышленный центр страны, уже с весны 1917 г. жил в атмосфере кануна восстания, в напряженном ожидании какого-то слова, лозунга, события, которые послужат сигналом к началу открытой вооруженной борьбы за мир. Антивоенные манифестации следовали здесь одна за другой, и префект Турина еще в мае 1917 г. просил объявить город на военном положении (что тогда сделано не было). Митинг в честь «делегатов русских советов» принял здесь особенно грандиозный характер. В нем участвовали тысячи (по некоторым данным — десятки тысяч) человек. Речи, произносимые в Турине были особенно горячи. Ораторы звали сделать, как в России, и возглас «Evviva Lenin!» вырывался из тысяч грудей, гремел не переставая.

Антивоенное восстание туринского пролетариата

После этого митинга атмосфера в Турине накалилась до предела. 22 августа, когда в булочных рабочих кварталов вовсе не оказалось хлеба (его остро не хватало в Турине уже с конца июля), в городе вспыхнули голодные волнения, которые в тот же день переросли во всеобщую забастовку и в тот же вечер — в антивоенное восстание туринского пролетариата. К этому моменту хлеб, спешно испеченный из муки, отпущенной военным командованием, уже поступил в продажу. Но остановить события это не могло. Голод послужил для туринских рабочих лишь толчком, лишь поводом для начала борьбы. Утром 23 августа рабочие предместья Турина уже были опоясаны баррикадами. На баррикадах слышались возгласы: «Долой войну! Да здравствует Ленин!»

Туринское восстание было самым крупным антивоенным выступлением итальянского пролетариата в годы I мировой войны и могло стать для Италии началом перерастания империалистической войны в гражданскую. В нем участвовали десятки тысяч рабочих. Им сочувствовало и помогало все население рабочих кварталов, вся беднота Турина, а также многие мелкие служащие и мелкие буржуа. На головы двинутых против повстанцев солдат падала с крыш сброшенная невидимыми руками черепица, лился крутой кипяток из окон. Вооруженные лишь ружьями и гранатами, рабочие стойко выдерживали натиск двинутых против них правительством кавалерии, артиллерии.

У повстанцев не было, однако, четкого понимания стоящих перед ними задач. Они хотели с оружием в руках добиться конца войны, которую вел итальянский империализм, но думали, что этого можно достичь, оставив власть в руках империалистов. У них не было и подлинно боевого руководства. Восстание вспыхнуло стихийно. Руководители социалистических организаций Турина, узнав о его начале, отправили гонца в Милан просить руководство ИСП дать указания, а возможно, и призвать к борьбе рабочих других городов. Сделав это, они в ожидании ответа, которого так и не последовало, предоставили событиям идти своим чередом. Почти никто из них не принял участия в боях. Левые социалисты, в основном социалистическая молодежь, были с народом. Но возглавить восстание они не смогли, им не хватало для этого опыта, теории. «Никто из нас не знал, что надо делать, каковы ближайшие, какие отдаленные цели движения»[742], — вспоминал М. Монтаньяна. — Встречаясь вечерами в районных клубах, мы не составляли никаких проектов, никаких планов на завтра. Фактически мы не руководили восстанием, но следовали за его стихийным ходом»[743].