Чтение онлайн

В результате восстание, происходившее в XX столетии, в период империализма и в империалистической стране, приобрело многие характерные черты рабочих восстаний первой половины XIX в., распадалось на множество не связанных между собой единством плана и замысла эпизодов, стычек. Рабочие пригороды находились в руках повстанцев, и непосредственный успех их борьбы зависел от того, сумеют ли они захватить оставшуюся в руках правительства центральную часть Турина. Им надо было немедля наступать, а их силы дробились, тратились на бесплодные эксцессы. Они захватили и разгромили одну церковь, устроили нечто вроде высмеивающего попов театрализованного представления — в другой. Лишь в Баррьере ди Милано — рабочем предместье, где во главе повстанцев встала спаянная группа молодых социалистов и анархистов, рабочие сделали 24 августа попытку прорваться в центр. Но к этому моменту улицы, ведущие в центральную часть города, уже оказались захваченными правительственными войсками. На крышах домов стояли расставленные ими пулеметы. Атака рабочих была отбита. После этого восстание в Баррьере ди Милано пошло на убыль.

Восстание в Турине: (1) Зоны рабочего восстания. (2) Наиболее крупные баррикады и укрепления рабочих. (3) Продвижение рабочих во время атак. (4) Места самых острых схваток

В других районах города также сказывалась усталость повстанцев от непрерывных боев. Они чувствовали себя изолированными, брошенными на произвол судьбы. Среди них все шире распространялись слухи о том, что руководство партии не одобряет их борьбу, что в других городах Италии «все спокойно». А правительство наступало, вводя в мятежный город новые войска. Они «прочесывали» улицы, разрушали баррикады, арестовывали, убивали. 25 августа войска уже овладели основными стратегическими пунктами города. 26–27 прекратилась и всеобщая стачка.

В дни боев правящая верхушка пуще всего боялась распространения восстания на другие города и местности Италии. Оно, действительно, уже начало охватывать ближайшие к Турину промышленные городки. Там тоже бастовали, портили железнодорожные пути, воздвигали баррикады. Стремясь помешать дальнейшему распространению огня, правительство окружило восставший город железной стеной молчания: военная цензура не пропускала в печать ни единого слова о восстании. Даже «Аванти!» была вынуждена выходить в дни боев с заполненными обычными материалами полосами.

В ближайшие к Турину города вести о восстании доходили в виде слухов, подчас фантастических, более отдаленные узнали о восстании уже после его поражения. Не довольствуясь этим, власти вновь обратились в эти дни за помощью к правым социалистам. Едва лишь в Турине начались бои, как начальник кабинета министра внутренних дел Каррадини с ведома и с одобрения министра телеграфировал префекту Милана, чтобы тот повлиял на Турати и Тревеса: пусть они вмешаются прямо или косвенно в ход событий. «Настаивайте (в разговоре с Турати. — К. К.), как только сможете, чтобы была избегнута опасность объявления всеобщей стачки» (сочувствия туринским рабочим), — вновь телеграфировал Коррадини префекту день спустя[744]. Можно не сомневаться, что Турати выполнил просьбу префекта. В Милане «рабочие-машиностроители были потрясены, — рассказал впоследствии секретарь федерации машиностроителей. — Было собрание, на котором решили оставаться спокойными, так как события в Турине не имеют политического характера» (?!)[745].

Потом были массовые репрессии и аресты в Турине, горячее сочувствие и восхищение итальянских рабочих и левых социалистов «героической борьбой туринских пролетариев за мир» (как гласила выпущенная в Милане нелегальная прокламация), страх и ненависть буржуа и правых социалистов. С барским пренебрежением писали последние о туринских повстанцах, как о людях, которые «с яростью безумцев бьются головой о стену, которую хотят разрушить»[746].

«…Какое государство сейчас не устало, какой народ не говорит открыто об этом? Возьмите Италию, где на почве этой усталости было длительное революционное движение, требовавшее прекращения бойни», — говорил В. И. Ленин на Втором всероссийском съезде Советов 8 ноября 1917 г.[747]

* * *

Приближалась зима. Все острей не хватало хлеба, и в Монтечиторио депутаты с нескрываемым ужасом говорили о тысячных толпах, которые в холод и дождь собираются у дверей продуктовых лавок и топливных складов. Снова и снова вспыхивали в разных концах страны огоньки народных волнений, раздавались мятежные выкрики «Да здравствует мир! Долой войну!» Над страной сгущалась атмосфера глухой реакции. Шли массовые аресты, издавались драконовские законы, распоряжения, запрещавшие даже в частных письмах сообщать о положении страны сведения, расходящиеся с официальными, каравшие пятью годами тюрьмы за слова и поступки, которые только могли «угнетающе» повлиять (даже не повлияли!) на настроение в стране. Правительство, как сообщал Гире, арестовывало и бросало в тюрьмы даже не за участие в антивоенной демонстрации — просто за неосмотрительно вырвавшееся проклятье войне[748].

Наиболее оголтелым «ультра» это казалось, однако, недостаточным. Еще в первые годы войны националисты вкупе со сторонниками Муссолини выступали с заявлениями о том, что парламентская система управления изжила себя. В марте 1917 г. после получения в Италии известий о свержении самодержавия в России они обратились к правительству с требованием применять более жесткие меры к противникам войны. Они настаивали на запрете значительной части социалистических газет, запрете всех, даже закрытых рабочих собраний и т. п. Большинство итальянских политических деятелей, не только либералов, но и часть самих «ультра», во главе с социал-реформистами, предпочитали, однако, действовать более привычным методом либерального лавирования и частичных реформ. Весной и летом 1917 г. выдвигаемые ими проекты реформ (разумеется, послевоенных!) — налоговой, финансовой, административной, аграрной — не сходили со страниц итальянской буржуазной прессы. Авторы этих проектов не скрывали соображений, которыми они при этом руководствовались. «Отсталые государства оставляют проведение реформ революции, которая следует за великой войной. Просвещенные государства проводят реформы сами», — писала «Нуова антолоджиа»[749].

Против политики «зажима» были и глава итальянского правительства Бозелли, и министр внутренних дел Орландо. «Внутренняя политика Италии во время войны, — писал впоследствии Орландо, — была политикой, широко вооружавшей государство полицейскими средствами, и давала ему достаточно широкие возможности вмешательства и репрессий». И если она не доходила до запрета «политической партии, выступающей против войны» (т. е. ИСП), то это происходило «не из фетишистского почтения к принципам свободы… но из соображений пользы», ибо «излишние репрессии и насилия могли принести плоды, опасные для государства»[750].

Сторонники «жесткой линии», тем не менее, не унимались. Война (и рост влияния военщины на внутреннюю жизнь страны) способствовала тому, что многие из них видели своего «дуче» (вождя) в фактическом главнокомандующем итальянской армии Кадорне.

После первомайских волнений в Ломбардии Муссолини и его друзья зачастили в ставку к Кадорне: они ездили договариваться с ним о государственном перевороте, который свергнул бы правительство, «основанное на парламентской формуле», и привел к власти правительство военной диктатуры. Но Кадорна, вначале согласившийся действовать заодно с заговорщиками, взял затем свое согласие назад. От планов государственного переворота им пришлось отказаться[751].

После туринского восстания голоса сторонников военной диктатуры начали звучать все настойчивей. «Туринские события, — писала «Идеа национале», — показали, как распространен в Италии дух возмущения и восстания. Поэтому нам нужно правительство, которое сумело бы любой ценой добиться единства нации» (т. е. задушить классовую в ней борьбу. — К. К.). Эта газета звала итальянскую буржуазию «учесть пример России» и покончить с парламентаризмом и с «иллюзиями демократии»[752]. «Парламент стар, мы отказываемся собираться под его знаменем», — заявлял Муссолини[753]. С углублением революционного кризиса в стране число сторонников подобной политики росло. Часть итальянских деловых кругов также склонялась теперь к мысли о диктатуре, и газета «Траффико» — орган крупных кораблевладельцев и спекулянтов Генуи — прямо заявила в октябре 1917 г., что если Италии был нужен когда-либо диктатор, то это сейчас[754]. Но большинство итальянских политических деятелей и деловых людей все еще считало подобную политику черезчур опасной. «Мы должны сохранить в неприкосновенности парламент, этот великолепный охранительный вал», — заявляла джолиттианская «Стампа»[755]. «Она (палата. — К. К.) неизменная основа существующего строя. Тот, кто захочет действовать помимо нее, неизбежно приведет страну к режиму клубов и советов», — утверждал полуофициоз «Джорнале д’Италия»[756].

20 октября, когда открылась сессия итальянского парламента, палата депутатов с первого же дня оказалась расколотой на сторонников и противников военной дактатуры. Итальянское правительство, не примыкая официально ни к тем, ни к другим, вновь оказалось между двух огней.

Теоретическая дискуссия в ИСП о путях борьбы за мир

Страстные дискуссии — иного, конечно, порядка — шли поздней осенью 1917 г. и в ИСП. Проходили они в ходе подготовки к очередному конгрессу ИСП. Решение о его созыве было принято руководством партии по настоянию левых, надеявшихся, что конгресс укажет партии путь для борьбы с войной. Правые, тщетно противившиеся принятию этого решения (они боялись, что окажутся на конгрессе в меньшинстве), выступили в предсъездовской дискуссии с платформой, призывавшей к союзу с джолиттианской буржуазией и к защите демократических свобод. Левых социалистов, с подобной программой действий не согласных, правые упрекали в отсутствии чувства реальности, звали к отказу от догм, к числу которых относили «понимаемую с жреческой суровостью» борьбу классов[757].