Чтение онлайн

Не отрицая необходимости борьбы за демократические свободы, левые социалисты, однако, подчиняли эту борьбу задачам борьбы против войны. В их доводах против сотрудничества с джолиттианцами чувствовался подчас привкус сектантства (например, когда они заявляли об отсутствии какого-либо различия между Джолитти и Саландрой). Им нельзя было, правда, отказать в чувстве «исторической реальности», когда они указывали, что Джолитти не хочет активно бороться за мир.

Но главное внимание левых в ходе дискуссии обращалось на другие вопросы. Им нужно было выяснить путь для самих себя и для этого преодолеть не одну догму, хотя и заключались эти догмы не в том, в чем их видел Турати. Левые социалисты рвались к действию, к реальной борьбе за мир. Они хотели делать «что-то большее», чем просто агитировать, пропагандировать, разоблачать. «Итальянские социалисты, — писала еще в июле 1917 г., «Дифеза», — чувствуют, что наступило время придать своим действиям характер более живой, энергичный и боевой. Гордая изоляция, в которую мы себя поставили, не присоединяясь к войне, наша постоянная критика господствующих классов… не могут более удовлетворять. Мы пацифисты, а не толстовцы и должны не ждать мира, а всеми силами работать, чтобы его ускорить»[758].

На пути к действенной борьбе с войной стояла, однако, догма о необходимости единовременных и согласованных действий пролетариата всех основных стран Европы, широко распространенная в партиях II Интернационала еще в предвоенные годы. Летом и осенью 1917 г. правые не раз пользовались этой догмой для доказательства нецелесообразности антивоенной борьбы в Италии.

В августе 1917 г. против догмы о «единовременных действиях» выступил один из руководителей левой фракции и один из будущих основателей Итальянской коммунистической партии — Э. Дженнари. «Можно ли рассматривать социалистическое развитие мира как вращение глобуса, при котором все пункты поворачиваются одновременно? — писал он в «Дифезе». — Это — детская концепция. Совместные действия образуются из частичных, которые друг друга обгоняют, догоняют, сливаются и расширяются. Все великие революции были первоначально ограничены национальными рамками. Русская революция произошла в пределах бывшей царской империи, но разве не стала она надеждой всех народов, ужасом всей буржуазии?»[759].

Главной осью дискуссии стала проблема, которую итальянские социалисты называли «проблемой родины» (ее следовало бы определить как проблему патриотизма или проблему поражения «своего» правительства в империалистической войне). Можно ли, должно ли социалисту способствовать такому поражению своими антивоенными действиями? Может ли он, должен ли он ослаблять свою родину перед лицом врага? Эта проблема вставала перед итальянскими левыми и раньше. Сейчас, когда они стремились к антивоенным действиям в общенациональном масштабе, она стала для них особенно актуальной и жгучей.

Известно, как ставил и решал этот вопрос В. И. Ленин. Ставка на поражение «своего» правительства в империалистической войне была в его концепции неразрывно связана с борьбой пролетариата за власть и последующей защитой им отечества, ставшего революционным после взятия власти. Но итальянские левые, по-прежнему отрывавшие борьбу пролетариата за мир от его борьбы за власть, решали этот вопрос иначе. Не умея иным путем разрешить проблему, они объявляли самое «понятие родины» устаревшим и «превзойденным» пролетариатом, у которого «есть большая родина — интернационал». Этот национальный нигилизм левых не только давал карты в руки правым, противопоставлявшим ему понятие «естественной родины», которая «объединяет на одной территории людей одной расы» (т. е. и буржуазию, и пролетариат. — К. К.). Национальный нигилизм левых отталкивал от них и те срединные, колеблющиеся между правыми и левыми группы ИСП, которые, отвергая тезис об отрицании родины, по остальным вопросам склонялись в это время к левым. Такова была, в частности, позиция Ладзари и его группы.

Более того, национальный нигилизм левых вносил разлад и смущение в их собственные ряды. Многие из них не могли втайне согласиться с отрицанием родины. Отсюда их неоднократные упоминания о «коллизии между чувством и рассудком» и даже о «неуверенности мысли», которую предстоит преодолеть. Дискуссия «о родине», охватив едва ли не все секции партии, шла в ИСП в течение почти трех месяцев с такой силой и страстностью, как будто, по выражению одного из правых, «именно эта абстракция вызвала войну». Вопрос о конкретных мерах против войны оказался в итоге оттесненным на второй план. Дискуссия принимала академический, оторванный от жизни характер. К концу октября 1917 г. она была еще очень далека от завершения. А между тем Итальянское государство приближалось к одному из самых критических моментов своей истории.

Разгром итальянских войск при Капоретто

Еще в холодную и трудную зиму 1915/1916 г. в итальянской армии проявились первые признаки солдатского недовольства: нарушения воинской дисциплины, «гороховые бунты», вызванные плохим качеством пищи, долгим пребыванием в окопах и т. п. Социалистов в итальянской армии было относительно немного, а те, что были, топтались в замкнутом кругу циммервальдских лозунгов и концепций. Они не сумели ни прояснить, ни поднять до уровня сознательного протеста, ни организовать и координировать стихийные выступления солдат.

На втором году участия Италии в мировой войне эти выступления участились, и теперь уже дело доходило до отказов отдельных рот выступить на фронт и до попыток восстаний в отдельных бригадах. Итальянское командование, не умея совладать с нарастающим в армии антивоенным движением, шло по пути репрессий. Оно расстреливало солдат за малейшие проступки, лишало целые подразделения отпуска в наказание за дезертирство отдельных солдат. Осенью 1916 г. был издан циркуляр военного командования, обязывающий командиров «мятежных» частей расстреливать по жребию каждого десятого солдата[760]. Циркуляр этот проводился в жизнь[761]. Но солдатские выступления не прекращались, число уклонившихся от призыва и дезертировавших из итальянской армии росло, и к осени 1917 г. одних только дезертиров насчитывалось более 50 тыс. чел. В покрытых лесом горах Южной Италии их вооруженные отряды скрывались при помощи населения от полиции и карабинеров и при встрече вступали с ними в кровавые бои.

Все же до поздней весны 1917 г. итальянское военное командование еще могло успокаивать себя тем, что на путь возмущения вступают отдельные части и отдельные солдаты. В мае 1917 г., в дни очередного итальянского наступления, окончившегося, как и предшествующие, стратегическим провалом, Кадорна почувствовал, что «в настроении солдат (всех вообще! — К. К.) что-то изменилось»[762]. Целые батальоны сдавались врагу без боя, целые воинские части отказывались вступить в бой, срывая этим планы итальянского командования. Брожение, став массовым, охватило едва ли не всю армию.

Летом и осенью 1917 г. положение в итальянской армии уже серьезно беспокоило не только итальянских политических деятелей и генералов, но и аккредитованных в Риме иностранных послов. Из уст в уста передавались рассказы о полках и батальонах, сдававшихся врагу с возгласами «Да здравствует мир!» и «Да здравствует русская революция!»[763], о надписях «Долой войну!», которыми были испещрены стены окопов. Военная цензура кипами конфисковала в это время письма солдат в тыл, в которых солдаты просили своих родных не сеять хлеб, дабы вынудить правительство заключить мир[764]. Конфисковывала она и письма солдатских жен, матерей, «инструктирующих» солдат, как им нанести себе ранение, чтобы получить освобождение от военной службы.

«Они не могут, они не хотят больше воевать», — с ужасом рассказывали побывавшие на фронте итальянские политические деятели, журналисты. Вот в такой обстановке и произошел 24 октября 1917 г. разгром итальянских войск у Капоретто. У австро-венгерского командования не было в этот момент подавляющего превосходства сил, которое бы в достаточной степени объяснило разгром и итальянские историки по сей день спорят о его причинах. Некоторые из них объясняют поражение итальянской армии только военными причинами (недостатками занятой итальянскими войсками позиции, отсутствием у итальянского командования за линией фронта нужных резервов и т. п.), другие — только моральными, т. е. нежеланием итальянских солдат воевать, третьи — взаимодействием военного и морального факторов. Видимо, последние ближе к истине. Следует, однако, сказать, что по мере того, как события у Капоретто отходят в памяти у современников все дальше, да и самих этих современников остается в живых все меньше, в итальянской историографии берет верх тенденция лишить эти события своеобразия, представив их «обычным поражением», подобным тем, которые терпели в I мировую войну армии других стран. Этому способствует то, что если военная история событий у Капоретто выяснена весьма детально, то основным источником, позволяющим судить о настроении итальянских солдат в дни Капоретто, по сей день остаются трехтомные, очень богатые фактическими данными материалы «Комиссии по обследованию причин поражения итальянской армии у Капоретто», созданной по решению итальянского парламента еще в 1919 г. Опубликованные с тех пор дневники, записные книжки, воспоминания очевидцев лишь подтверждают если не выводы комиссии — они неправильны, то рисуемую ею общую картину.

Наступление австро-германских войск началось 24 октября на одном из самых тихих, точно забытых войной, участков итальянского фронта. Наступлению предшествовала непродолжительная артиллерийская и газовая подготовка. В то утро шел густой снег, и многие итальянские солдаты и офицеры говорили впоследствии, что они заметили вражеских солдат лишь тогда, когда те, вынырнув из-за густой пелены снега, оказались около самых их окопов. Нетрудно представить себе ошеломление и ужас измученных, давно уже тяготившихся навязанной им войной людей в момент неожиданного и грозного появления врага. Его успех оказался неожиданным даже для австро-германского командования. Уже к 10 часам утра австро-германцы прорвали все три линии итальянского фронта. Они прошли их, почти не встретив сопротивления, по выражению современника, «как нож сквозь масло». К 11 часам они уже взяли местечко Капоретто, бывшее жизненным центром всего этого участка фронта и расположенное в 15 км от передовой. А к концу дня брешь, пробитая вражеским наступлением в линии итальянского фронта, достигала 30 км в ширину.