Чтение онлайн

Одинокий замолчал, а она смотрела и смотрела на него — так, словно дышала глазами. Потом она встала и прошла мимо него по комнате. «Принеси таз с водой и обмой ему руки» — приказала она через стенку. Игравшая на гитаре девушка явилась спустя минуту. Через плечо у нее было перекинуто вафельное полотенце. Она села на место хозяйки, намылила себе ладони и принялась тереть ими кисти Одинокого. До сих пор друг на друга они так и не взглянули, но он чувствовал, что эти руки готовы помочь ему, готовы настолько, что стыдятся самих себя.

«Не молчи,— сказала хозяйка.— Ты ведь все слышала. Ну? Что ты об этом думаешь?» Девушка быстро пожала плечами и только ниже склонила голову. «Эх ты,— сказала хозяйка и спустя немного опять повторила: — Эх ты». Она подошла к столу, запустила пальцы в таз и вытащила из воды его руку. «Совсем мальчишка,— произнесла она, внимательно изучая его ладонь.— Даже не верится... Постели ему наверху, в угловой». Резко отброшеннная ею рука упала в воду и расплескала ей на платье грязные капли, но женщина не остановилась. Она поспешно уходила из комнаты, чтобы скрыть от них свое лицо. «Дурочку пока уложишь у себя, остальное завтра решим»,— кинула она, не оглядываясь, вместо прощания. Девушка не сказала ни слова — ни ей, ни ему. Она поднявшись и передвинула стул поближе к Одинокому, потом расстелила у себя на коленях полотенце и приняла в него его руки.

Он прикрыл глаза и слушал пальцами, как забывает себя прежнего, как вспоминает в сладостных потемках какую-то сокровенную тайну, вырастал из собственной плоти и словно на ощупь постигая свое единство с временем, подарившим ему эту минуту. Потом она коснулась его щеки, и он понял, что девушка смотрит теперь на него, но сам не поднял век, наслаждаясь трепетной своей незрячестью. Потом она потянула его за рукав, и он последовал за ней в сумрачный коридор, стороживший тусклой газовой лампой с беленой стены чей-то приглушенный смех и громкие вздохи. Лестница была не освещена, и девушка обернулась, чтобы снова взять его за руку.

Они одолели пролет, скрипя ступеньками, и очутились перед длинным рядом дверей, окрашенных черной краской. У последней девушка остановилась, сняла с шеи ключ и вошла, жестом пригласив его вслед за собой. «Только не зажигай свечи, — сказал он. — И не говори, как тебя зовут». Она не спорила. Спокойно отбросила покрывало с кровати, взбила подушки и разделась — одним движением, он услышал только, как прошелестело по ее коже упавшее к ногам платье. Он снял с головы шапку и стал искать в темноте, куда бы ее положить. «Не торопись, — сказала девушка, коснувшись прохладными пальцами его пояска. — Я сделаю сама». Он лег на кровать и закрыл предплечьем вспотевший лоб. И думал о том, как много в нем силы. И о том, как легко она укрощается ее нежностью. Теперь он знал, что она красива. В том не было сомнений. Ее кожа пахла рекой, только что это за река, он никак не мог угадать, пока не обнял ее гибкие волны и не зарылся лицом в ее волосы. И только тогда он понял, что имя этой реки — вот оно, рядом, уже на его губах, и что имя это — обман, небыль, крик, боль и память, слитые воедино их жаркой борьбой. И когда он, дрожащий и распинаемый наслаждением, застонал в муке обретения себя нового, из глотки его жалобно вырвалось горестное слово: «Ла-а-ань...»

Потом они лежали рядом и ласкали друг друга, находя благодарный уют в близости едва знакомого, но родного на эту ночь существа. «Ты хороший, — говорила девушка. — Я знаю. Ты хороший». А он молчал и гладил ее кожу, стараясь не думать про то, что это все-таки не любовь, нет, это просто похоже. «Скажи что-нибудь, — попросила она. — Все, что хочешь». А он подумал и произнес: «Ты красива. Как лань». — «Как кто?» — удивилась она. Он обнял ее и нахмурился: «Так, вырвалось... Ты красива». И, чтобы не дать ей сказать, принялся ее целовать, подчиняя это гибкое, гордое тело вновь вспыхнувшему в нем желанию.

А потом они вместе встречали утро и, по мере того, как овладевал пространством рассвет, все отдалялись, отдалялись, отстранялись и уставали друг от друга. Свет покорял темноту и покой. «Пора», — сказала девушка и выбралась из постели. Он глядел на ее белое тело, и белое тело со стороны казалось ему плотным и холодным. «Как иней поутру, — подумал он и отвернулся. — Нет, конечно, это не любовь. И даже не похоже».

Они оделись и долго, путаясь в словах и в свете, ждали, когда их призовет хозяйка. Он пил из тонкой синей чашки золотистый чай и размышлял о том, что девушка и впрямь красива, но только не той красотой, которую он мог бы изобразить на холсте. «Я не знаю даже, как тебя зовут», — вдруг сказала она. Он оторвал взгляд от чашки и ответил: «Я тоже». — «Но ведь ты и не хочешь», — возразила девушка. «Да, — сказал он. — Не хочу». Она нервно закусила губу, горько усмехнулась и сказала: «Выходит, ты больше не придешь?» — «Не знаю, — ответил он. — Где мой конь? Ему задали корм?» — «Я буду беречь ее, — сказала девушка, не обращая внимания на вопрос. — Мне стало жаль ее вчера». — «Рахимат, — сказал он. — Ра-хи-мат». — «Хозяйка не возьмет с тебя денег. Ни за нее, ни за меня... Ни за то сено, что скормили твоему жеребцу. Ты ей понравился». — «Нельзя, чтобы ее увидели. Пусть прячется в доме. Лучше забудь ее имя». — «Рахимат? Хорошо, я забуду. У нее правда будет ребенок? Счастливая». — «Может быть, — сказал он. — Она не знает, что такое позор. Наверно, счастливая. Только ведь и счастливые погибают». — «Я поняла, — сказала девушка. — Никто не должен знать, что она здесь». Голос хозяйки прервал их разговор. Одинокий отставил чашку и спустился вниз.

«Ты возмужал, — сказала женщина, когда он вошел в гостиную, и улыбнулась. — Присядь». Она указала на кресло. Он огляделся. Комната сильно изменилась с минувшей ночи. Теперь она казалась блеклой и уставшей, как само утро в этом доме. «Хочешь с ней попрощаться?» — спросила хозяйка. «Нет, — ответил он. — Она уж и не помнит, поди, с кем сюда приехала». — «Перебирает бусы на моем столике, — сказала женщина. — Вот уже два часа. И совсем не утомилась». — «Да, — сказал он. — Она выносливая». — «Смешно, — сказала хозяйка, и на глазах ее выступила влага. — Никогда б не поверила, что способна на это». — «Я рад, — сказал он. — В самом деле, я рад, что ты на это способна. И очень голоден». — «И у тебя слипаются глаза... Куда-нибудь спешишь?» — «Нет, — сказал он. — Пока нет. Я могу уйти и позже. Будет лучше, если я уйду позже». — «Поедешь домой?» — «Не сразу, — ответил он. — Сперва мне надобно обмануть одного человека». — «Ого! Успел нажить здесь врага? — спросила она. — Лихо!» — «Скорее друга, — поправил он. — Я должен обмануть своего друга». — «Что ж, — сказала женщина. — К этому и впрямь стоит подготовиться... Сейчас принесут завтрак, я распоряжусь». — «Спасибо, — поблагодарил он. — А потом я посплю, ладно? Просто посплю» Хозяйка улыбнулась, наклонилась и взъерошила ему волосы. «Ну конечно, — сказала она. — Ты ведь гость. Гость, а не клиент».

Она ушла. Через несколько минут появилась прислужница и поставила перед ним поднос с едой. Он намазал хлеб маслом, полил его сверху прозрачным медом и жадно съел. Потом плеснул молока в стакан и с удовольствием пил его, ощущая, как просится в желудок сытое тепло. Наевшись, он направился по коридору к лестнице и поднялся в ту комнату, где всю ночь до того купался в нежной темноте и повторял запретное имя. Он постучал, но никто не отозвался. Тогда он распахнул дверь, убедился, что в комнате пусто, и, не раздеваясь, плюхнулся на прибранную кровать.

Было уже далеко заполдень, когда его разбудила хозяйка. Перед тем, как с ним попрощаться, она спросила: «Когда тебя ждать? Нам ждать тебя?» Он подумал и сказал: «Вам?.. Да. Ждите. Возьми это». Он сунул ей в ладонь тощий кошель с монетами. Хозяйка отдернула руки за спину и зло встрепенулась: «Ты посмел!.. Свои жалкие гроши!.. Глупец!» — «Нет, — сказал он. — Не глупец. По крайней мере, уже не настолько глуп, чтобы покупать твою доброту. И знаю, что она не меняется на медяки и не продается. Но деньги возьми. Они ее. Ее, а не твои. А потом станут деньгами ее ребенка». Она нехотя взяла кошелек, и он решительно двинулся к выходу, но вдруг услышал: «Пожалуй, тебе лучше уйти с черного хода, как ты и вошел. Я права?» Он кивнул.

«Служанка тебя проводит, — сказала хозяйка. — Прощай, гость...» Они улыбнулись друг другу, и он подумал: может статься, я ее нарисую. Наверно, я нарисую ее старой и изморенной, а во взгляде ее будет жить светлый и чистый луч. Но теперь мне нужно расстаться вот с этой картиной. Все зависит от того, как я с ней расстанусь. Может, другой уже и не будет.

Он ступил во двор, оседлал жеребца, выбрался с ним через задний двор к дубовой калитке в боковом мощеном заборе, подождал, пока служанка отопрет замок, и выехал на небольшую грязноватую улочку. Оттуда он направился к дому лавочника...

С тех пор, как он украл Рахимат, прошло три дня. К вечеру первого из них Гаппо, растревоженный ее отсутствием, которое он ощутил сперва разве что по беспокойному чувству голода, потом — по пустому казанку, вот уже целые сутки как отмытому от последних запахов последнего обеда, что в нем варился, потом — по гулкой, умной тишине, скрывавшей от него какую-то беду, потом — по страху оттого, что вдруг нарушился обычный ход вещей, поругано непререкаемое правило обряда, соблюдаемого ими обоими никак не меньше двух десятков лет и, может быть, единственного, не считая еженедельного обряда стирки, что позволяло ему дважды в день — на завтрак и на ужин — чувствовать себя настоящим отцом, а ее — настоящей дочерью, — растревоженный дикой, непостижимой мыслью о том, что Рахимат все нет (нет с самого утра, внезапно понял он, с того мгновения, как она, убравшись по дому, отправилась глядеть на речку), Гаппо, запыхавшись и преодолев подъем, ворвался на нихас и рухнул на каменную скамью, где сидели уже мой дед, Агуз и слепой Сослан. «Рахимат, — захрипел Гаппо горлом и выпучил глаза. — Ее нет!..»