Чтение онлайн

— Эй, зря я это сказал. Она живой человек… — Павел кладет ладонь ему на плечо. — Мы найдем ответы, но помни… напоминай себе каждый день, ради чего ты это делаешь. Не превращайся в меня. Тебе повезло. Луна жива. Тебе все еще есть что терять. Поэтому отбрось эмоции и думай головой.

— А что ты?

Павел долго молчит, а потом произносит:

— Мой отец — человек науки. Он никогда не верил в Бога, но однажды я его спросил об этом, и он ответил, что, хоть и не верит, но не может не признавать, что иногда в мире происходят неожиданные вещи… в правильный момент, в правильном месте — и тогда тяжело не задаться вопросом: а вдруг это произошло не просто так? Вдруг в это событие вложено нечто большее? Вдруг мальчик из Самары был ими усыновлен для какой-то великой цели… Я не оправдал его надежд. Не завоевал космос. Не совершил великих открытий. Но, возможно, то, кем я стал… чем я стал, — имеет свой смысл. Даже дикарь пригодится в правильный момент в правильном месте. Поэтому, отвечая на твой вопрос, могу лишь сказать, что сделаю все, что от меня потребуется. Ради мести, не ради вашего спасения. Но если в моей мести будет польза для вас — пожалуй, такой исход устроит всех.

Стоуну есть что возразить. Хочется зло сказать, что тогда и «Мунлайт» появился не просто так! Что те сорок восемь студентов погибли ради того, чтобы спустя три года четыре сотни убийц и воров могли спастись! Ему много чего хочется сказать, но он просто кивает.

— У тебя четырнадцать дней до финала, — завершает их разговор Павел.

***

«Думай головой», — эти два слова Стоун повторяет в течение следующего дня, и следующего. И следующего.

Все это время он прорабатывает один за другим планы восстания и только к ночи третьего дня понимает, о чем говорил Павел. Он думал, что прольется кровь. Каждый раз, когда он просчитывал очередной вариант, он видел много крови. Об этом его предупреждали все, но правда в том, что теперь он сам чувствует это желание. Вспоминая Луну, он предается мечтам не о ее спасении, а о том, как раскроит Брауну голову. Как пробьет ножом его грудь. Как будет смотреть в мертвые глаза все еще живого тела. Будет смотреть и улыбаться, чтобы эта мразь понимала, что проиграла. Чтобы, не соглашаясь, кричала, ревела, молила о поща…

— Дерьмо. — Стоун вскакивает с койки.

— Что-то случилось? — мгновенно просыпается Джейк.

— Нет. Все нормально… Просто мысли. Я… я пытаюсь исправить свое намерение.

— Это как?

— Думаю о том самом дне. Я пытаюсь сделать все правильно, но в какой-то момент поддаюсь злости и слепну. Всегда. Павел прав: мне не хватает холода в размышлениях.

Стоун подходит к решетке и смотрит в темноту. Ящер покинул девушек, но даже сейчас ощущается его призрачное присутствие, будто он еще в головах, скребет своими когтями по влажному липкому мозгу.

— Стоун.

Он оборачивается.

— Я не хочу сказать, что понимаю тебя, но, знаешь, со всеми нами произошло много дерьма. И когда я злюсь, как ты, то передо мной будто возникает черная стена… Но я думаю о хорошем. О доме. О родителях. Они погибли, и поэтому мне нелегко, но я стараюсь каждую ночь думать о них… — Джейк стыдливо отводит глаза, — и тогда у меня получается уснуть. Вот.

— Как они погибли, если не…

— Авария, — сразу отвечает Джейк. — Местный пьяница выехал на встречку.

— Давно?

— Девять месяцев и тринадцать дней назад.

— Это же совсем…

— Стоун, — перебивает Джейк. — Я здесь, потому что сжег его дом. Дождался, пока он уйдет, разлил бензин и поджег. Я не знал, что у него была больная мать… Она жила в подвале все эти годы. — Джейк вымучивает улыбку, стыдливую, злую, и отворачивается. — Я убил человека. Тоже. Как многие другие.

— Не специально.

— Но убил. — Он кивает сам себе, вытирая слезы. — Я не хотел. Я не знал… Потом был суд. Вначале говорили о детской колонии, но мне исполнилось шестнадцать, и все затянулось. Однажды меня просто посадили в машину, вкололи что-то — и я проснулся на Луне.

Стоун подходит и кладет руку ему на плечо, так же, как это сделал Павел.

— Кроме этого, со мной тут ничего не случалось. — Джейк показывает белую точку на правой руке — след от раны, которую нанесли ему безбилетники. — Нас с тобой не сравнить, но я тоже иногда злюсь. И не могу уснуть. А завтраки перед школой, рыбалка с отцом на озере, моя собака… — когда вспоминаю об этом, становится легче. Попробуй.

— У меня в жизни не было такого, — нехотя улыбается Стоун. — Наверное, в самом детстве, но я этого уже не помню. Мама умерла. Отца уволили, и… нужно было что-то делать. Он подписал контракт на десять лет как шахтер. Через год он вернется… Мы пообещали друг другу, что встретимся. Да уж… — Усмехнувшись, он качает головой. — Там, на Земле, я столько раз представлял нашу встречу, думал о том, что рано или поздно отец узнает, что его сын стал хакером. Что просрал свою жизнь. Не оправдал никаких надежд. Наверняка он гадает, что со мной, кем я стал, как выгляжу… Думает, я оканчиваю престижный универ. Пытаюсь чего-то добиться, чтобы он гордился мной. А я тут. Бандит. Заключенный. Он никогда не узнает, куда я исчез.

— А где он?

— На Марсе.

— Красный город? — Джейк удивленно подается вперед.

— Да. Меня по спецпрограмме взяли в одну из школ NWC с уклоном в программирование. Оттуда — сразу в колледж. Это входило в контракт отца. Но я все просрал из-за своих хакерских закидонов. Я всегда был сам по себе, поэтому легко выбрал судьбу хакера. Тысячи возможностей подзаработать и один-единственный враг.

— Полиция? NWC?

— Ты сам. Твое эго. — Стоун усмехается. — Я не встречал еще ни одного хорошего хакера, который не пытался бы прыгнуть выше головы. Сделать то, чего не делали до него. Войти в историю. Но это всегда заканчивается одинаково — рано или поздно ловят всех. Так мне сказал один мудрый парень. — Стоун вспоминает свой первый разговор с Антоном на крыше ночного клуба. Ту ночь, когда он, будучи двойным агентом, отлично справился с задачей: сделал вид, что подумает над предложением Самсурова, а потом его принял. Предложение, которое в любом случае привело бы его в «Мункейдж». — В общем, я мечтаю встретиться с отцом, хоть шансов и немного. — Стоун вытирает рукавом влажный нос. — Да… Ладно, спасибо, Джейк… за совет и за то, что выслушал. И за добро тоже. Мне жаль, что ты здесь оказался, но, раз уж ты здесь, хорошо, что мы друзья. Ты напоминаешь нам о том, на какой стороне мы все должны быть.

Джейк улыбается и протягивает руку. Стоун пожимает ее.

Триста третий ложится на свою койку, отворачивается к стене, смотрит на хлебные шарики — тридцать шесть. Тридцать шесть недель. Неплохо. Очень неплохо — для того, кто восемь месяцев назад считал, что вряд ли там наберется больше трех. Следуя совету Джейка, он пытается найти в своей жизни что-то хорошее, чтобы через это выйти на доброе намерение — на желание спасти всех, а не бросить их под пули с целью разрушить колонию.

Спасти Луну. А не мстить за нее.

***

Тринадцать дней до Черного дня.

За завтраком он замечает взгляды заключенных — не только своих друзей, не только лидеров клубов, но и многих других. Что-то происходит. Кто-то проговорился. Разумеется, слухи о том, что он будет казнен следующим, не получилось бы долго сдерживать. И теперь они расползаются. Хорошо, что Луна в медблоке. Она не должна узнать, какой подарок Браун готовит своему любимому заключенному.

Да. Любимчиком считался Коннор, но это не то. Коннор был скорее инструментом, выбранным под конкретную задачу — подмять под себя гладиаторов, когда очевидно сдающий позиции Леон перестанет быть нужным. А Стоун — совсем другой случай. Между ним и Брауном действительно есть какая-то связь. Призрачная, многослойная, сложная.

Ненависть и восхищение.

Сидя в окружении друзей, он видит, что пропали шутки. Непринужденные, искренние, нелепые и грубые. Вместо них появились натянутые улыбки и перешептывания. Делают вид, что ничего не происходит, но ведь происходит! Все ждут плана!

А он его составляет. План чего? Бунта? Побега? Революции? Самоубийственной попытки получить свободу. Но даже если на секунду представить, что у них все получится — зло все равно останется. «Мункейдж», NWC — они никуда не денутся. Надо сделать так, чтобы с их побегом система не подлежала восстановлению. То, что произошло с «Мунлайтом», что происходит с «Мункейджем», не должно повториться ни с кем.

Вместе со всеми он возвращается обратно. Начинаются Терки. Все как обычно. Никаких усилений, дополнительной охраны. Никаких драк на ровном месте. Стоун умеет читать Терки и сейчас считывает в них спокойствие, которое Павел называет затишьем перед бурей.

Десять дней до Черного дня.

Во время Часа свободы он улыбается неожиданному раздражению Самсурова, который считает, что теперь шахтеры, узнавшие о «Мунлайте», будут смотреть на него с пониманием или, хуже того, с жалостью, а еще хуже — как на парня, у которого отобрали любовь. Этого суровому русскому не надо. Он так тщательно выстроил свой образ Дикаря, точнее вжился в него, что по-другому себя и не воспринимает. Остается верить, что редкие разговоры с Кайей хотя бы отчасти возвращают того самого парня, в которого были влюблены сестры Кросс.