Чтение онлайн

– О, не беспокойся, любезный мой, никакого шума не будет, - улыбнулась в темноте Фредегунда.

В один из следующих дней ни отец, ни мачеха не удивились, когда Лантберт, едва встав из-за стола и пройдя несколько шагов, почувствовав сильное головокружение, упал на скамью.

– Лантберт! Что с тобой?!
– тормошил его испуганный Леон, не понимая, отчего все вокруг так спокойно глядят на странное и внезапное недомогание его друга.

– Лантберт просто спит, оставь его в покое. Возвращайся к своей матери и больше не попадайся мне на глаза, - сказал ему граф и, отвернувшись от него, приказал слугам: - Отнесите моего сына в повозку, что стоит возле крыльца.

Так Лантберт был отлучен от родного дома и отправлен по воле своего отца в монастырь.

***

Аббатство Святого Петра, как и значительная часть монастырей времен Людовика Благочестивого, существовало по уставу Бенедикта Нурсийского. Жизнь монаха-бенедиктинца представляла собой непрестанную череду физического труда и молитвы, смирение почиталось здесь ещё важнее аскезы, послушание означало беспрекословное подчинение аббату. Монах не имел права покидать монастырь, разве что по поручению и с разрешения настоятеля. Работа в монастыре была разной, здесь были свои ученые и художники, музыканты и поэты, повара, врачи, администраторы, кто-то трудился над переписыванием старинных рукописей в скриптории, кто-то всю жизнь потел на черной работе. Так или иначе, трудом всех этих людей, а также трудом монастырских крестьян в принадлежащих аббатству земельных владениях и был жив монастырь, являясь независимой, автономной единицей франкского государства.

Отец Вала, аббат монастыря, был знатным вельможей и занимал весьма высокое положение при дворе Карла Великого. Однако после смерти императора (славная ему память) решил удалиться от дворцовых интриг нового двора и уйти в монашество, о чем было подано соответствующее ходатайство императору. Людовик ходатайство одобрил и благосклонно даровал ему титул аббата в одном из монастырей Бургундии, присовокупив несколько добрых поместий, благодаря которым монастырь быстро превратился в богатое, процветающее аббатство.

Раз в год часть монастырского достатка приходилось отправлять в качестве подати на потребу королевского двора, причем весьма значительную часть, что очень расстраивало отца-настоятеля. Этот год не был исключением и, сидя в жестком кресле своей кельи, отец Вала с нескрываемой досадой слушал монотонный голос келаря, брата Антония, долговязого малого лет тридцати, который зачитывал ему длинный список отправляемых ко двору припасов.

– Тысяча модиев хлеба, - читал келарь, - сто свиней, двести кур, полторы тысячи модиев вина...

– Ну-ка подожди, - перебил его аббат, - какие ещё полторы тысячи?

Келарь оторвался от списка и вскинул на аббата недоуменный взгляд.

– Какие могут быть полторы тысячи, когда у нас у самих не больше двух тысяч выходит? Ты посчитай, сколько ты один ведер вина за год выпиваешь.

– Отче, по новому капитулярию отправлять меньше никак не получается, - попытался оправдаться келарь.

– Как не получается? Мы же с тобой уже говорили об этом, все посчитали... Вот скажи мне, чего ты у меня такой бестолковый?
– раздраженно проговорил аббат, - Я знаешь что, отправлю тебя, пожалуй, пасти лошадей, а на твое место пригляжу другого, посмышлёней... вон, новенького мальчишку из Дижона в келари произведу, думаю, от него больше толку будет, как считаешь?

– Угу, - невозмутимо кивнул келарь, смиренно опустив глаза.

– Как он там, попритих?

– Ваш будущий келарь отдыхает в карцере, - охотно ответил брат Антоний, обрадовавшись, что настоятель неожиданно сменил тему отправки вина, которая ежегодно портила кровь и грозила потерей хорошей должности.

– Вот как? А почему он у тебя опять в карцере сидит, брат Антоний? Ему что, так понравился монастырский карцер, что он решил там поселиться?

– А куда его ещё, если он опять чуть не удрал?
– с негодованием пожаловался келарь, - охрана поймала его в лесу.

– А у привратников что, в ту пору нашлись дела поважнее, чем охрана ворот?

– Отче, было послеобеденное время...

– Послеобеденное время? А я разве отдавал такой приказ — не охранять монастырские ворота в послеобеденное время? Если уж они у тебя спят там, так пусть хоть по очереди.

– Мой отец, говорит, вас зажарит как свиней, шлюхины дети и толстозадые бездельники — это его слова, - выложил брат Антоний, отвлекая внимание настоятеля от нерадивых охранников.

Аббат удивленно покачал головой.

– Вот скажи, откуда и почему совсем молодой человек, почти ребенок, употребляет такие грязные выражения, да ещё ни где-нибудь, а в святой обители? Куда катится мир, а?

– Отче, какой мир, такие и дети, - глубокомысленно заметил брат Антоний.

– Значит его отец нас зажарит?

– Угу.

– Ну-ка веди его сюда.

– Кого?
– не понял келарь.

– Что кого? Я говорю приведи ко мне сына графа Дижонского. Я тебе уже говорил, что ты вином злоупотребляешь, потому и не соображаешь ни на денье.

– Понял, понял, отче, сейчас приведу.

Когда брат Антоний вышел, аббат подошел к стене и вытащил одну из плит, обнаружив внутри небольшую нишу, в которой лежали различной величины и разного цвета и формы печатей свитки. Отец Вала взял один из них и, задвинув плиту на её обычное место, снова водрузился на свое кресло.

Вскоре в келье появились брат Антоний вместе с Лантбертом, который остановился посреди комнаты, исподлобья поглядывая на настоятеля.

– Сын мой, ты уже не в первый раз пытаешься самовольно покинуть монастырь, это недопустимое поведение для будущего послушника, - сказал аббат.

– Я не хочу здесь быть, - ответил Лантберт.

– Отче!
– сердито подсказал брат Антоний.