Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
34-38. А.Э. Берг
Dives-sur-Mer (Calvados) 8, rue du Nord
18-го августа 1938 г., четверг
Дорогая Ариадна! Правда — дивное [309] имя? Был у меня когда-то — ровно 20 лет назад! — такой стих (кончавший стихотворение):
…Над разбитым Игорем плачет Див [310](Див — неведомое существо из Песни о Полку Игореве, думаю — полу-птица, полу-душа…)
309
Написано на двух карточках с видами Dives-sur-Mer: первая изображает придел Христа Спасителя в церкви Див, вторая — купанье в волнах.
310
Заключительные строки стихотворения Цветаевой: «На заре — наимедленнейшая кровь…» (1922, а не 1918, как указала Цветаева. СС-2. С. 98). Тема князя Игоря возникает в творчестве поэта с 1920 г. и так или иначе связана с поражением Белого движения.
Наш Dives — полу-Guillaume-le-Conquerant {134} [311] , полу-рабочий поселок, с одним домом во всю улицу и под разными нумерами (казенные квартиры для заводских рабочих).
У нас с Муром большая светлая комната — в ней и готовлю — но мыться в ней нельзя: ничего нет: нужно — в кухне, а в кухне — всё семейство: отец, мать и четверо детей. Я нынче попросила хозяина выйти, он вышел — и тотчас же вошел, а я мыла ноги, более или менее в рубашке, он — ничего, ну и я — ничего. Мне показалось: он — не того, а он оказался: Ni-ki-ta: так его позвала хозяйка — и оказался — русским, русским отцом четырех нормандских детей, ни звука не знающих по-русски: за глаза старшего мальчика: непомерные, карие, жаровые (зачем ему такие?!) — душу бы отдала.
311
Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027–1087) — первый нормандский король Англии, один из крупнейших политических деятелей Европы XI в. В 1066 г. он начал свой поход на Англию из города Див (Dives-sur-Mer).
Море — верста ходу. Плаж — как все: слишком много народу и веселья: море на свой берег — непохоже. Мур с упоением играет с рабочим народом (малолетним, мужского пола) — и немножко отошел от своих газет. — Ехали через Lisieux, видели уж-жасный!! мавританский собор, думающий почтить память Св<ятой> Терезы, но и другое видели — монастырь, в глубине города, тот о котором она — сорок лет назад: — C’est le froid qui m’a tuee{135}.
Городок гористый, прелестный.
Думаю пробыть здесь три недели, так что — надеюсь! — еще увидимся. Но этот раз будет — последний раз (О Боже, Боже, Боже! Что я делаю?!) [312]
Пишите. Это последний срок для родных голосов. Потом (как в моей Повести о Сонечке) началось молчание [313] .
312
На ужасные мысли Цветаевой об отъезде в СССР Ариадна Берг откликнулась в письме от 22 августа: «Марина, а что, если бы Вы не уехали? Я так глубоко чувствую ненужность Вашей жертвы. Но, конечно, Вы ее чувствуете еще глубже, а также, что она — роковая и, может быть, то, что не принести ее, будет еще большей жертвой. Христос с Вами, родная, Ваш путь — русский путь, слепо-созидательный, по которому пойдут, не зная, многие, из которых вырастет Россия, и по которому, — если бы могла только! — с Вами вместе и я бы пошла…» (Письма к Ариадне Берг. С. 175).
313
…началось молчание. — См. коммент к письму к А.Ж (так в бумажной книге, на самом деле — 22-38 А.Э. Берг). Берг от 15 июня 1938 г.
Получили ли мое предотъездное письмо, где я писала Вам о наших общих знакомых? Как Вам нравится (или не нравится) — девочка? [314] Между прочим, механическая страсть к стихам — как у матери.
— Ах, Люсьен, Люсьен! Всё понимающий и ничего не могущий. А не сделать ли ему переливание крови (Вашей)?
Обнимаю и жду весточки.
МЦ.
314
См. письмо к А.Э. Берг от 11 августа 1938 г. и коммент. 6 к нему.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 111–113. СС-7. С. 529–530. Печ. по СС-7.
35-38. А.Э. Берг
Dives-sur-Mer (Calvados)
8, rue du Nord
3-го сентября 1938 г., суббота.
Дорогая Ариадна!
Пишу Вам уже на Париж, ибо Вы написали: с 3-го по 10-е. Увы! неужели только по 10-е? Ибо я раньше 10-го не выеду, а м<ожет> б<ыть> даже позже. В Париже меня ждет страшный неуют и в первый же день — необходимость выписаться и прописаться, ибо я сейчас не живу нигде: комнату в Исси — конечно — оставила (т. е. — бросила), в прежнюю ли гостиницу въеду [315] или «обоснуюсь» в Париже — еще не знаю, ничего не знаю о своем ближайшем будущем, знаю только, что такая жизнь страшно не по мне и — думаю — ни по кому.
315
См. коммент.1 к письму к А.Э. Берг от 11 августа 1938 г.
Остающуюся неделю употреблю на окончание разных работ [316] , забранных. Боюсь, что в Париже у меня уже досуга не будет. Сделаю — что смогу.
Вторая часть Сонечки (моей последней большой работы здесь) — и еще ряд вещей будут для Вас оставлены у Маргариты Николаевны Лебедевой — 18 bis, Rue Denfert-Rochereau — на случай, если бы нам больше не пришлось увидеться. Постараюсь успеть переписать для Вас ту вещь, которую мы вместе с вами правили (мои «варианты») — в Булонском лесу — помните? Другая такая же вещь для Вас уже переписана [317] . Вы сами поймете, что надо будет беречь их от всех глаз.
316
В частности, Цветаева переписала и снабдила примечаниями книгу стихов о белом походе «Лебединый Стан». Рукопись, оставленная на хранение Е. Малер, подписана: «МЦ Dives-sur-Mer, 30 авг. 1938 г.». Архив Цветаевой, оставленный у Е. Малер, сохранился и находится в Базельской университетской библиотеке.
317
Речь идет здесь о «Перекопе».
Я давно уже не живу — потому что такая жизнь — не жизнь, а бесконечная оттяжка. Приходится жить только нынешним днем — без права на завтра: без права на мечту о нем! А я всегда, с 7-ми лет, жила — «перспективой» (мое детское слово, к<отор>ое мне представлялось в виде панорамы — тоже вещи из моего детства).
А «панорамы» — никакой. И ненавижу гостиницу, в такой жизни для меня что-то — позорное, — точно я другого не заслужила! Пусть изба (как годы было в Чехии!) — но не «chambres meublees»!{136}
— Ну — вот.
В море купались — раз: было грязно, мягко и холодно. Но были чудные прогулки по холмам и с далёким морем, с каждым шагом обретавшим всё свое величие. Были старые фермы и старые деревья — и вечно-юная зелень с вечно-жующими коровами. И хозяйство — как везде и всегда. Видите: еще есть, а я уже говорю: было! Из Парижа напишу сразу — дам адрес, к<оторо>го еще нет.
Обнимаю Вас и всегда помню и люблю.
М.
<Приписка на полях:>
Если сразу ответите — Ваше письмо меня здесь еще застанет. Хочу знать про конец Вашего лета, про Люлин коклюш (я знаю этот ужас!!) — про Ваши ближайшие планы, про Вашу «панораму» — a defaut de la mienne… {137}
Мур еще вырос и делит свой 24-часовой досуг между Mickey и Humanite [318] . В свободное от них время — велосипед. Но, несмотря на это «мне хорошо в его большой тени» (стих<отворение>, кажется, Ахматовой) [319] .
318
Цветаева не раз жаловалась, что Мур «глотатель газетных тонн». Причем досуг он проводит между детским журнальчиком и коммунистической газетой, что явно Цветаева не одобряет.
319
Неточная цитата из стихотворения Б. Пастернака (а не Ахматовой!) «Памяти Рейснер» (1926). У Пастернака: «Им хорошо в твоей большой тени».
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 113–114. СС-7. С. 530–531. Печ. по СС-7.
36-38. А.Э. Берг
32, B<oulevar>d Pasteur
Innova-Hotel
ch<ambre> 36
Paris
17-го сентября 1938 г.
Дорогая Ариадна!