Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
17-го ноября 1938 г.
3. Есть на карте — место. Взглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных вёрст Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Язва: наш убит! Только край тот назван Чешский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду чествуй! Мы ж, в ком сердце — есть: Есть на карте — место Пусто: наша честь.Париж, 22 ноября 1938 г.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 167–175; СС-6. С. 467–471. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 301–312.
44-38. А.Э. Берг
32, B<oulevar>d Pasteur
Hotel Innova, ch<ambre> 36, Paris 15-me
26-го ноября 1938 г.
Дорогая Ариадна,
Так — не надо [369] и так — всё равно не удастся: это не Ваше (не наше) назначение в жизни. Посмотрите на свое лицо — и прочтите. Мы с вами обречены на мужество. Вертитесь как хотите, что-то в Вас не захочет: захочет — по-своему. Когда мне говорят о моем «великом мужестве» — отрешенности — бесстрашии — я внутренне — а иногда и внешне — смеюсь: ведь я на всё это — обречена: хочу — не хочу, и лучше — хотеть: согласиться. Qualt Dich in tiefster Brust — Das harte Wort — Du musst — So macht Dich eins nur still — Das stolze Wort: ich will {168} (Детство — Freiburg im Beisgau {169} [370] — мною выбранный Spruch {170} ). Это и есть «воля к самому себе», вернее — вся пресловутая «воля к самому себе» есть только согласие на самого себя: которого ты не выбирал — и может быть и не выбрал бы. Я всю жизнь завидовала: когда-то — простым «jeunes filles» — с женихами, слезами, придаными и т. д., потом — простым jeunes femmes {171} — с простыми романами или даже без всяких — я всю жизнь завидовала — всем кто не я, сейчас (смешно, но это так) — особенно Эльвире Попеско [371] (моей любимой актрисе — из всех: не стыжусь сказать, что бегаю за ней по всем кинематографам — окраин и не окраин) и — мы с ней одного возраста — сравните, пожалуйста: что — общего? Ничего, кроме моей зависти — и понимания. Больше скажу — в любви — чего я над собой не делала — чтобы меня любили — как любую — то есть: бессмысленно и безумно — и — было ли хоть раз?? Нет. Ни часу. J’avais beau oublier qui j’etais (ce que j’etais!) l’autre ne l’oubliait-jamais {172} .
369
Так — не надо: в письме от 25 ноября Ариадна Берг горько жаловалась на свое тяжелое моральное состояние: «…Не дай Вам Бог, Марина, узнать эту тяжелую болезнь всей воли, всех двигателей. Я влачусь, окутанная беспросветной печалью. Изверилась в себе. Нет ниоткуда опоры. И, хуже всего, уже на меня опереться нельзя. Реагирую по привычке, по старой дисциплине, внешне — чтобы не видели, не узнали. Но как от этого устаю… Если бы Вы были здесь, я, может быть, и ожила бы» (Письма к Ариадне Берг. С. 178).
370
Осенью 1904 г. сестры Цветаевы поселились в «мрачном» пансионе сестер Бринк во Фрейбурге, где жила поблизости и их мать, лечившаяся от туберкулеза. О пребывании во Фрайбурге см.: Цветаева А. С. 160–178.
371
Попеско Эльвира (1894–1993) — французская актриса театра и кино, румынского происхождения. В Париже с 1923 г. Пользовалась огромной популярностью.
Другой пример: я год не писала стихов: ни строки: совершенно спокойно, то есть: строки приходили — и уходили: находили — и уходили: я не записывала и стихов не было. (Вы же пишете и знаете, что незаписанных стихов — нет, не только не записанных, но не написанных: что это — работа, да еще — какая!) И вот — чешские события, и я месяц и даже полтора — уклоняюсь: затыкаю те уши, не хочу: опять писать и мучиться (ибо это — мучение!) хочу с утра стирать и штопать: не быть! как не была — весь год — и —
так как никто их не написал и не напишет — пришлось писать — мне. Чехия этого захотела, а не я: она меня выбрала: не я — ее. И написав почувствовала, что гора — с плеч, все ее отнятые горы — с моих плеч! — Не все: остается еще гора с первым в мире радием [372] — но у меня нет учебника, и никто не знает, как эту мою гору — зовут: одни говорят «Monts Metalliques» (Железные?), другие — отроги Riesengebirge (Крканош), для меня она — гора Кюри: Marie et Pierre Curie: ихняя. Написала в Чехию, чтобы узнать реальное имя — и вот — жду. (Что для меня Чехия — Вы отчасти знаете из моей Поэмы Горы: «Наравне с медвежьим рвом — И двенадцатью апостолами…» Пражский медвежий ров (с русскими медведями, привезенными легионерами из Сибири) — и пражские апостолы: чернокудрый Иоанн и рыжий Иуда — и еще десять — проплывающие вокруг башни — в полдень и в полночь… [373] Но не только это — Чехия, а сколько — еще! Хотя бы — первый радий. И Гёте, приносящий с прогулки — камни… [374] И Голем… [375] И только двадцать лет свободы… [376] )
372
…гора с первым в мире радием. — См. письма к А.А. Тесковой от 24 ноября и 26 декабря 1938 г.
373
…пражские апостолы… проплывающие вокруг башни… — На стене башни Староместской ратуши на Староместской площади в Праге установлены средневековые башенные часы. Наверху по сторонам от центральной каменной скульптуры ангела имеются два окошка, в которых каждый час, когда бьют часы, показываются фигуры 12 апостолов, сменяя друг друга.
374
См. коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 24 ноября 1938 г.
375
Голем — мифологический персонаж возникшей в Праге весьма распространенной еврейской народной легенды об искусственном человеке («големе»), созданном из глины для исполнения разных «черных» работ и для защиты евреев от насилия. Исполнив свое задание, голем превращается в прах, но возрождается к новой жизни каждые 33 года. Легенда эта относится к началу XVII в. Останки голема, по преданию, хранятся в пражской синагоге. Голему посвящен одноименный роман австрийского писателя Густава Мейринка (наст. фам. Майер; 1868–1932). Место действия романа — Прага. См. также письмо к А.А. Тесковой от 23 января 1939 г.
376
…двадцать лет свободы… слова из стихотворения Цветаевой «Полон и просторен…» (1938) цикла «Стихи к Чехии» (Письмо к А.А. Тесковой от 24 ноября 1938 г. и СС-7.).
Возвращаюсь к Вам: с Вами, Ариадна, было и будет так же и то же, и начнется с нет: нет — малодушию, нет — страху, нет — косности, нет — всему, что Вам не дано даже на подержание, даже — вприглядку. А с этими нет, с первыми нет — неизбежно придет первое да. Ведь вся моя Чехия — началась с нет, и какое получилось — да. (Для пояснения: с нет — всему, что с ней сделали!) Я почувствовала — как ни смешно — нужна защита. Не даром же вся та Прага в ночь с 20-го на 21-е сентября была — один крик: — «Нас — бросили! Нам не от кого ждать защиты!» И вот — старая басня:
Et s’il n’en reste qu’un — je serai celui-la {173} [377]И вот, французский генерал [378] , перешедший на чешскую службу, одинокий офицер, не сдавший оружия: шесть пуль — куда попало, седьмую — в себя, несколько писателей и композиторов, Madame Joliot-Curie (вспомнила материнский радий!) — несколько русских — бывших студентов чешского университета, плачущих, что — не удалось умереть за Чехию — и я. И это — мы. И только на такое мы — я согласна.
377
Заключительная строфа стихотворения В. Гюго «Ultima verba», написанного в ссылке на острове Jersey 2 декабря 1852 г.
378
См. письмо к А.А. Тесковой от 24 сентября 1938 г. и коммент. 2 к нему.
…Ариадна, я тоже хочу спать.
Und schlafen mocht ich, schlafen —
Bis meine Zeit herum! {174} [379] .
но мне не дано спать, потому что этому сну нужно, чтобы кто-то его сказал. Как хочется спать Шамиссо — чтобы это сказать, а — не спал же: раз — сказал!
…Ариадна, с начавшимися дождями и вес отступающим и отступающим отъездом — точно все корабли ушли! все поезда ушли! — я с утра до вечера одно хочу: спать, не быть. Но — стоит мне войти в комнату, где люди (редко, но бывает), как я — с изумлением — вижу, что все спят — кроме меня — все, думающие, что живут — и миром правят. И уже слышу свой голос: — Нет. Не так. Неверно. Неправильно. Бессмысленно. Преступно. И — Господи! до чего — не сплю!
379
Двустишье немецкого поэта А. Шамиссо. Те же строки Цветаева цитирует в письме к А.А. Тесковой от 21 ноября 1934 г. в тяжелые для себя дни, когда она уже писала: «мне вообще хотелось бы не-быть» (Письма 1933–1936. С. 325).
Точно я кому-то слово дала — не спать до того сна. Точно я не вправе — спать: физически спать, на постели. Когда я в детстве просыпалась — в 9 ч<асов> — мне было стыдно, и так — всю жизнь. И сейчас, проспав случайно 8 ч<асов> (не бывает — никогда) я — темнее тучи: точно сделала — гадость. Исключение — сны. Когда я вижу сны, т. е. — когда я их помню — я — горжусь, как никогда не гордилась в день окончания двухтысячестрочной вещи, — потому что сон без моего участия, сам, данный, мне подаренный, чье-то внимание, доказательство, что чего-то — все-таки — стою…
…Чтобы закончить:
Всю жизнь хотел я быть как все, Но мир — в своей красе — Не слушал моего нытья И быть хотел — как я [380](Борис Пастернак)
— т. е. непрерывно мне доказывал — и навязывал — мое высокое назначение, в котором я — ни при чем.
Пишу Вам всё это — потому что Вы такая же как я. Не говорите нет. Да.
Ваше нынешнее состояние — естественно. Вы остались с полными руками, когда хотели — чтобы и рук не осталось! — Бывает — Со мной было — всю жизнь. Разгадка в том, что — чтобы принять нужно неменьшую полноту — и силу — чем дать. Иди Вы к человеку с пустыми (просящими) руками — как все — как все женщины — Ваша пустота была бы принята. Только боги не боятся даров. Встретьте — бога.
380
Это свое четверостишье из поэмы «Высокая болезнь» (1923) Б. Пастернак процитировал в письме к М. Цветаевой от 25 марта 1926 г. в иной редакции:
Всю жизнь я быть хотел, как все Но век в своей красе Сильнее моего нытья И хочет быть как я.В ответном письме Пастернаку от 22 мая 1926 г. Цветаева приводит это же четверостишье, но в своей редакции: «…этот стих я так запомнила со слов Л.М. Эренбург еще в 1925 г. весной. И так он мне ближе. Век ведь — поправка на мир» (Письма 1924–1927. С. 376).
Вы узнаете его по неизбывной пустоте его приемлющих рук: по неизбывности его голода — на дар: сердечный жар. Бог есть — пожирающий. Сыты — только люди. Ваш Люсьен (как все мои Люсьены — их много — это — порода!) Вас — нас — обманули мнимыми голодом и жаждой: Аидовым теням нужна была лишь капля живой крови: мы несли — всю свою!
Но нас с вами, Ариадна, узнают — по неизбывности дара, который кончается (ли?) — только с жизнью. Поэтому — Люсьены кончаются, мы — нет. Не ставьте себя с ним рядом: Вы — не он: Вы — его обратное. Поставьте его перед собой — как камень преткновения — о который Вы только — (еще лишний раз!) преткнулись — на пути своего дара — богам. Любите его, конечно, но как это конечно похоже на кончено, не потому что (и т. д. и — много так далее), а потому что Вы — Вы, а не Ваша улыбчивая соседка по квартире, к<отор>ая дала бы ему — как раз в меру — своей скудости и его немощи.