Чтение онлайн

— Правда — ирония: Innova-Hotel? Две иронии: Innova и Hotel — мне, любящей старые дома и, кажется, больше ничего — ибо в них всё: и видения, и привидения, и трава сквозь щели (пола) и луна сквозь щели (крыши)… это письмо могло быть написано сто лет назад — 1838! — оно и есть — сто лет назад — как наша дружба.

A Innova-Hotel — ich schenk es denen{138}.

Большая комната и, если Мур не врет, в окне — церковь S<ain>t Germain d’Auxerrois [320] , а если даже врет — вообще церковь, старая, и уже в первое утро были похороны сплошь розовые: три автомобиля розовых венков — и ни одного белого!

В комнате — кроме башни с часами — бютагаз, и умывальник с горячей водою, но места для хозяйства нет — и оно всё на полу — в полной откровенности и беззащитности: от чужих глаз — и наших ног: — Мур, не наступи в кофе! Мур, ты кажется наступил в картошку!

Но — полная свобода: никто не заходит и не убирает, а так как метлы нет — то всюду, постепенно — сначала мутончики, а потом — мутоны, — стада мутонов — и даже с курдюками! — а я — пастух…

Пятый этаж, лифта, слава Богу, нет (безумно его боюсь, а был бы — пришлось бы ездить, наживая себе не порок, а разрыв сердца — от страха!) — ну, живем, ничего не зная и всего ожидая… Говорят (неопределенно) — через две недели, месяц, но это — разное, а кроме того — сейчас историческая единица времени — час и даже десять минут…

Но так как я ничего сделать не могу — ни в своей истории, ни в общей переписываю от руки — как древле монахи — свое самое ценное, никогда не напечатанное (три вещи) [321] — чтобы потом вручить — Вам — с просьбой не бросать — даже во время бомбардировки…

— Пишите о себе, о Люле, о Люсьене (оцените тождество начал — разницу концов!) — о многоядной — это мне страшно нравится! — Вере… Скоро пришлю Вам Мурины летние карточки, есть хорошие. Жду письмеца. Сейчас едем с Муром в Zoo de Vincennes {139} — пока еще не ушли на «зимние квартиры»… Обнимаю.

М.

<Приписка на полях:>

Пишите мне Efron, и Efron — здесь Zvetaieff не знают.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 115–116. СС-7. 531–532. Печ. по СС-7.

20-го сентября 1938 г., вторник

Дорогой Л<ев> — К [322] . Наконец-то два письма (последнее от 28-го). Но надеюсь, что А<ля> мои пересылала. Вернулись мы 10-го, в той гостинице места не было, нашли в городе гораздо лучшую комнату: большую, с бютагазом, пятый этаж, вид на башню с часами. По близости от Алиного городского жилища, — на бульваре [323] . Сняли на месяц, т. е. до 15-го Октября [324] . (Пишу на основном фоне тревоги за Чехию [325] <над строкой: не только>, в полном сознании и твердой памяти. Засим продолжаю:) Милый Л<ев>, бытие (в смысле быта, как оно и сказано) не определяет сознания, а сознание — бытие. Льву Толстому, senior’у {140} — нужен только голый стол — для локтей, Льву Толстому junior’y {141} — накрытый стол (бронзой или хрусталем — и полотном — и плюшем) — а бытие (быт) было одно: в чем же дело? в сознании: осознании этого быта. — Это я в ответ на одну Вашу — походя — фразу. И — скромный пример — мой быт всегда диктовался моим сознанием (на моем языке — душою), поэтому он всюду был и будет — один: т. е. всё на полу, под ногами — кроме книг и тетрадей, которые — в высокой чести. (Оглянулась и ужаснулась — сколько этого быта под ногами, но здесь ни одной полки и ни одного гвоздя. Поэтому всё хозяйство — на полу, но мне уже давно всё равно.)

Живем — висим в воздухе. Во сне я — до сих пор — летаю, но это — другое. Материально всё хорошо и даже очень, но: сознание определяет бытие! И сознание, что всё это на час — который может быть затянется — как целый год затягивался — но от этого не переставал и не перестанет быть часом — мешает чему бы то ни было по-настоящему радоваться, что бы то ни было по-настоящему ценить. Так было и в нашем морском Диве (Dives-sur-Mer).

Впервые — НИСП. С. 532 (по оригиналу письма, хранящемуся в РГАЛИ). Печ. по тексту первой публикации.

Написано на видовой открытке: «Dives (Calvados). — L’Eglise», пронумерованной Цветаевой цифрой «1». Продолжение письма не сохранилось.

Paris 15-me,

32, B<oulevar>d Pasteur,

Hotel Innova, ch<ambre>36

24-го сентября 1938 г., суббота

Дорогая Анна Антоновна,

Нет слов, но они должны быть.

— Передо мной лежит Ваша открыточка: белые здания в черных елках — чешская Силезия. Отправлена она 19-го августа, а дошла до меня только нынче, 24-го сентября — между этими датами — всё безумие и всё преступление [326] .

День и ночь, день и ночь думаю о Чехии, живу в ней, с ней и ею, чувствую изнутри нее: ее лесов и сердец. Вся Чехия сейчас одно огромное человеческое сердце, бьющееся только одним: тем же, чем и мое.

Глубочайшее чувство опозоренности за Францию, но это не Франция: вижу и слышу на улицах и площадях: вся настоящая Франция — и толпы и лбы — за Чехию и против себя. Так это дело не кончится.

Вчера, когда я на улице прочла про генерала Faucher [327] — у меня слезы хлынули: наконец-то!

До последней минуты и в самую последнюю верю — и буду верить — в Россию: в верность ее руки. Россия Чехию сожрать не даст: попомните мое слово. Да и насчет Франции у меня сегодня великие — и радостные — сомнения: не те времена, чтобы несколько слепцов (один, два — и обчелся) вели целый народ — зрячих. Не говоря уже о позоре, который народ на себя принять не хочет. С каждым часом негодование сильней: вчера наше жалкое Issy (последнее предместье, в котором мы жили) выслало на улицу четыре тысячи манифестантов. А нынче будет — сорок — и кончится громовым скандалом и полным переворотом. Еще ничто не поздно: ничего не кончилось, — всё только начинается, ибо французский народ — часу не теряя — спохватился еще до событий. Почитайте газеты — левые и сейчас Единственно-праведные, под каждым словом которых о Чехии подписываюсь обеими руками — ибо я их писала, изнутри лба и совести.