Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия
Шрифт:
2. Это просто благородная и красивая женщина, дама: mulier et nobilia foemina, puella speciosissima, domina, puella или matrona (этим словом обозначались матери-богини).
3. Под влиянием церкви фея была демонизирована и превращена в фантом, демона и воображаемое существо: fantasia, fantasma, daemonium in specie mulieris, dea phantastica, mulier phantastica, pestilencia, larva или lamia.
4. Это нимфа или дриада: nympha, dea, adriades, Jana. Последнее в этом ряду — искаженное имя Диана, сохранившееся во всех романских языках иногда с диаметрально противоположными значениями. В старопровансальском языке словом jana назывались нимфы источников, в Астурии хana — это разновидность феи, в Алгарви словом jana называют призрачных ночных прях, в Испании термин jana — синоним слова fada (фея) [305] .
305
Thomas, Gloses provencales inedites tirees d’un MS. des Derivationes d’Ugucio de Pise.
Согласно Мартину Брагскому (VI в.), ламии — это водные духи.
Многие из тех демонов, что были изгнаны с небес, обитают в море, в реках, в источниках или в лесах, и таким образом люди, не знающие Бога, поклоняются им как богам и приносят им жертвы. Они именуются: в море — Нептун, в реках — ламии, а в источниках — нимфы [306] .
Гинкмар Реймский полагал, что эти сверхъестественные женщины были покровительницами родов (geniciales foeminae) [307] и потому ассоциировались с богинями судьбы, а позже — с феями, о которых говорили то же самое.
306
Martin of Braga, De correctione rusticorum, 8, in Martini episcopi Bracarensis opera omnia (ed. Barlow); English translation from Dowden, European Paganism, 41–42. Ср.: Lecouteux, Lamia ou les metamorphoses d’un croque-mitaine feminin au Moyen Age.
307
См. Grimm, Deutsche Mythologie, II, 882ff.
Согласно Гервасию Тильберийскому (1152–1218), ламии могли ночью врываться в дома и похищать младенцев из колыбелей, также они были связаны с ведьмами и кошмарами [308] . Это мнение, типичное для духовенства того времени, разделял и Гийом Овернский (1180–1249) [309] .
Если мы обратимся к древней кельтской литературе, то увидим, что ламии считались воплощением богини Морриган (Морригу). Thesaurus Paleohibernicus предлагает следующее толкование: «Ламия, чудовище в женском облике; Морриган» (Lamia monstrum in femine figura. i. Morrigain) [310] . Таким образом, Морриган во французских текстах стала феей Морг (Морганой), и Филипп Вальтер отмечает, что одна из предполагаемых этимологий ее имени — «рожденная морем» (mori-genos) [311] .
308
Gervais of Tilbury, Otia imperialia (ed. Leibnitz), III, 86.
309
William of Auvergne, De universo, II, 3, 24, in Opera omnia, vol. 1, 1066ff.
310
Stokes and Strachan, eds., Thesaurus Paleohibernicus, vol. 1, 2; cited in Le Roux and Guyonvarc’h, Morrigan, Bodb, Macha, 35.
311
Walter, Dictionnaire de mythologie arthurienne, 278–282.
Если моя гипотеза верна, то германские феи — лесные женщины, тогда как феи кельтского происхождения — это дриады или нимфы.
Самым древним способом попасть в загробный мир было плавание на корабле или лодке. Позднее оно стало самым распространенным способом передвижения и по потустороннему миру.
В Скандинавии тела умерших помещали в лодку, которую затем сжигали, но в рассказе о похоронах сына Одина Бальдра лодку просто оттолкнули в открытое море. В Древней Руси существовала традиция долбленных из стволов деревьев лодок-гробов — колод. В 922 году арабский путешественник Ибн Фадлан описал похороны вождя русов (шведа по происхождению). Умершего сопровождали рабы, собака, петух, курица и две коровы, предназначенные для его загробной жизни. Стоит также упомянуть скандинавские захоронения, где из камней выкладывались силуэты лодок (дат. skibssaetning — «каменные ладьи»).
Другой мир часто состоит из островов, открываемых героем во время его удивительного путешествия. Кельтская литература богата на такие повествования — имрамы (ирл. iomramh — «морское путешествие»), большое влияние на которые оказали апокрифические евангелия и видения святых. Самое известное из них — «Плавание святого Брендана».
Святой Брендан и его спутники. Ирландская миниатюра.
The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds
В «Приключении Конлы Красного» (Echtra Condla Chaim), датируемом предположительно VIII веком, отмечается следующее:
Конле явилась женщина и сказала ему, что она из страны живых. Видеть ее мог только он один, остальные лишь слышали ее голос. Она рассказала, что «пришла из страны живых, где нет ни смерти, ни греха, ни преступлений… Живем мы в большом холме (sid) и называемся народом сида (aes side)». Влюбленная в Конлу женщина позвала его уплыть с ней в ее стеклянной лодке (long glano), и они исчезли навсегда [312] .
312
Текст оригинала в Best and Bergin, eds., Lebor na Huidre, 302–304. Больше о жанре эхтра (ирландских легендах, повествующих о приключениях героя в потустороннем мире) см. в Duignan, The Echtrae as an Early Irish Literary Genre.
Самое необычное из путешествий в иной мир — плавание Майль-Дуйна (Imram Curaig Maile Duin):
Майль-Дуйн отправился в плавание, чтобы найти и покарать убийц своего отца, взяв с собой семнадцать спутников, к которым присоединились и три его брата. Он нашел убийц на одном из островов, но буря отнесла его корабль обратно в море, не дав им свершить возмездие. С тех пор он странствовал от острова к острову, и были среди них: остров огромных муравьев, остров чудовищных лошадей, остров демонов, остров с домом, куда заплывал лосось, остров с удивительными плодами, остров с чудовищем, остров грызущихся коней, остров с огненными зверями и золотыми яблоками, остров с замком, охранявшимся котом, остров, менявший цвета, остров огромных свиней и исполинских телят, остров с ужасающей мельницей, остров черных плакальщиков, остров с четырьмя стенами из золота, серебра, меди и стекла. Кроме того, там был также остров с волшебным мостом и прекрасной хозяйкой, остров поющих птиц, остров отшельника, остров чудесного источника, из которого по средам и пятницам струились сыворотка или вода, а по воскресеньям и в дни памяти мучеников — свежее молоко, и остров ужасных кузнецов. Они плыли то по хрустальному морю, то по морю облаков, на дне которого видны были прекрасные земли и замки. Они встретили пугливых островитян и обнаружили реку-радугу: «…из моря вздымался поток, образовывал над землей арку, подобную радуге, и низвергался с другой стороны… С вечера воскресенья до полудня понедельника эта река не текла». Они увидели серебряный столп посреди океана, затем остров на пьедестале, а после того попали на остров королевы с семнадцатью дочерями. Королева сказала им: «Оставайтесь здесь — и вы никогда не состаритесь. Ваша жизнь будет вечной». Проведя на этом острове три месяца, они уплыли и вскоре встретили остров с пьянящими ягодами и другой, где обитал отшельник и бил чудесный источник: тот, кто омывался в нем и пил его воду, оставался здоровым до самой смерти и у него не выпадали ни волосы, ни зубы. Мореплаватели продолжили путь и оказались на острове смеющихся, затем на еще одном, окруженном огненной стеной, после увидели голого человека на скале и наконец вернулись домой в Ирландию.
Этот рассказ о путешествии богат на мифемы: яблоки, утоляющие голод на сорок дней; прообраз Яблоневого сада (острова Авалон); горящая река, уничтожающая любой опущенный в нее меч; бронзовая крепость, попасть в которую можно по стеклянному мосту; и подводная страна, вызывающая в памяти легенды о затонувших городах, превратившихся в подводные царства.
Самым любопытным представляется мне остров овец, разделенный изгородью на две части. Белая овца, переброшенная на другую сторону, становилась черной, и наоборот. Изгородь представляет собой границу между мирами, но что это за миры? Возможно, ответ на этот вопрос можно найти в валлийском романе XI или XII века «Передур», где говорится:
Он направился к долине, по которой протекала река. Окраины долины поросли лесом, но вдоль берегов реки тянулись однообразные равнины. С одной стороны реки паслось стадо белых овец, а с другой — черных. На берегу росло большое дерево, и одна его половина была сверху донизу охвачена огнем, другую же покрывала зеленая листва [313] .
Река служит более очевидным символом, чем изгородь: она обозначает границу иного мира. Более того, она отделяет мир живых от мира мертвых, о чем говорят меняющие цвет овцы и в особенности дерево, зеленая сторона которого символизирует жизнь, а горящая сторона — смерть. В русском мифе об острове Буяне говорится о волшебном дубе, который зимой и летом «ни наг, ни одет»: «На одном боку цветы расцветают, на другом листы спадают, на третьем плоды созревают, на четвертом сучья подсыхают». Этот дуб вместе с островом образуют ось мироздания (axis mundi), и корни его уходят в подземный мир, а вершина достигает Царства Небесного. На том же острове живет «красна девица, швея-мастерица», которая «зашивает раны кровавые» [314] .
313
Loth, Les Mabinogion du Livre Rouge de Hergest avec les variantes du Livre Blanc de Rhydderch, vol. 2, 95.
314
Афанасьев А. Н. «Языческие предания об острове Буяне» (сборник «Происхождение мифа: статьи по фольклору, этнографии и мифологии» под ред. Топоркова, 21ff).
В «Плавании Брана» [315] рассказывается о морском путешествии, в ходе которого герой достигает стоящего на четырех столпах острова, где царит вечная радость, а музыка уносит прочь старость и смерть. Начинается эта история с того, что фея зовет Брана пойти за ней в Страну женщин (Tir na mBan) и исчезает. И Бран отправляется в плавание с двадцатью семью спутниками. Сначала они причаливают к острову радости, затем попадают в Страну женщин, где высаживаются и остаются жить. Один из спутников Брана, охваченный тоской по родине, убеждает того вернуться в Ирландию. Когда они приплывают туда и Бран называет свое имя, местные жители отвечают, что такой человек давно умер, но сохранились сказания о его путешествии. Один из спутников Брана спрыгивает на берег и мгновенно обращается «в кучку праха, как если бы его тело пролежало в земле уже много сот лет» [316] . Бран понимает, что на острове, где они были, не существует времени [317] .
315
Meyer, trans., The Voyage of Bran Son of Febal to the Land of the Living. В той же книге (101–237) приводится эссе Альфреда Натта (Alfred Nutt) о загробном мире у древних ирландцев.
316
Мотив C524. Табу: сойти с корабля на землю после возвращения из другого мира.
317
«Плавание Брана, сына Фебала», пер. А. Смирнова (сборник «Ирландские саги»).
Здесь стоит отметить, что отличительными чертами кельтского иного мира являются музыка, что подтверждает «Сватовство к Этайн» [318] , сияние, благородство, а также отсутствие лжи и несправедливости, как можно увидеть в «Болезни Кухулина» (Serglige Con Culainn, § 34):
Видел страну я добрую, светлую, Нет там обмана и ложь неведома [319] .318
Scela Ailill & Etaine, in Muller, ed. and trans., Two Irish Tales, 350–361.
319
Ирландские саги / пер., коммент. А. А. Смирнова. Л.; М.: Academia, 1933.