Чтение онлайн

Въ четвергъ утромъ шелъ дождь, и непріятная погода еще усилила его мрачное настроеніе. Но когда онъ еще въ постели прочелъ газеты и его развеселила забавная сцена во французской палат депутатовъ, онъ вдругъ прищелкнулъ пальцами и вскочилъ. Чортъ бы побралъ все это! Міръ широкъ, богатъ, интересенъ, міръ прекрасенъ!

Онъ позвонилъ, еще не совсмъ одтый, и сообщилъ Сар, что вечеромъ желаетъ собрать у себя нсколько гостей, шесть — семь человкъ, которые внесли бы нкоторое оживленіе на этотъ клочокъ земли, нсколько веселыхъ душъ, доктора Стенерсена, прокурора Гансена, адьюнкта и т. д.

Онъ тотчасъ же разослалъ приглашенія. Минутта отвтилъ, что придетъ; судья Рейнертъ также былъ приглашенъ, но отказался. Въ пять часовъ вечера вс собрались въ комнат Нагеля. Такъ какъ все еще шелъ дождь и погода была невеселая, они спустили занавски на окнахъ и зажгли лампы.

И вотъ началась вакханалія, начался кутежъ и великолпное адское зрлище, о которомъ долго посл того говорили въ город…

Какъ только въ комнату вошелъ Минутта, Нагель подошелъ къ нему и извинился въ томъ, что наговорилъ такъ много вздора, когда они въ послдній разъ были вмст. Онъ взялъ руку Минутты и сердечно пожалъ ее; затмъ представилъ ему юнаго студента Ойена, который быль единственнымъ незнакомымъ ему лицомъ. Минутта отвелъ Нагеля въ сторону и шопотомъ поблагодарилъ за новыя брюки, которыя были сейчасъ на немъ надты; он отлично подходитъ къ сюртуку, къ новому сюртуку, и будутъ носиться вмст съ нимъ все время, всю жизнь, ахъ, да, всю его жизнь.

— Но у васъ не хватаетъ къ сюртуку жилета?

— Нтъ, но этого и не нужно. Вдь я не графъ какой-нибудь. Увряю васъ, что я вовсе не стою за жилетъ.

Докторъ Стенерсенъ разбилъ свои очки и теперь носилъ пенснэ безъ шнурка, отчего оно ежеминутно спадало.

— Нтъ, ужъ говорите, что хотите, — сказалъ онъ, — а все-таки время, въ которое мы живемъ, есть время освобожденія. Вы посмотрите только на выборы и сравните ихъ съ прежними.

Вс порядочно подвыпили; адьюнктъ уже сталъ изъясняться односложно, а это былъ врный признакъ. Но прокуроръ Гансенъ, который наврно выпилъ парочку рюмокъ еще до своего прихода, началъ по обыкновенію возражать доктору и затялъ споръ:

Онъ, Гансенъ, соціалистъ, если можно такъ выразиться, немного боле требовательный. Онъ не совсмъ доволенъ выборами; какого же рода свободу провозглашаютъ они въ сущности? Не можетъ ли кто-нибудь объяснить ему этого? Офтедолъ въ качеств консерватора, вотъ и весь успхъ; такъ сказать, кроликъ вмсто быка. Чортъ бы ихъ побралъ! Да, нечего сказать, вотъ такъ времена освобожденія! Не ведетъ ли даже такой человкъ, какъ Гладстонъ, самую жалкую борьбу съ Парнеллемъ на моралистическихъ основаніяхъ, на смшныхъ основаніяхъ какой-то бифштексной морали? Да, можно сказать, то-то благопріятные признаки! Чортъ бы ихъ побралъ!

— Однако, дьявольщина, что за безсмыслица! — тотчасъ же воскликнулъ докторъ, — неужели ни въ какомъ вид не признавать больше морали? — Если только люди услышатъ, что нтъ больше морали, много найдется такихъ, которые захотятъ покуситься на нее! Людей нужно звать впередъ и привлекать къ развитію, и потому слдуетъ держать мораль въ почет. Онъ, докторъ, высоко ставилъ Парнелля; но разъ Гладстонъ нашелъ его невозможнымъ, такъ надо же думать, что этотъ человкъ иметъ свои основанія. Да, разумется, слдуетъ исключить господина Нагеля, ихъ высокочтимаго хозяина, который едва ли согласится хотя бы съ тмъ, что Гладстонъ человкъ, по крайней мр, чистоплотный. Ха-ха-ха, о, Господи!..

— Кстати, господинъ Нагель, — сказалъ онъ. — Вы не слишкомъ-то высоко ставите и Толстого, кажется? Право, я слышалъ отъ фрейлейнъ Килландъ, что у васъ и для него имется какая-то своя собственная оцнка.

Нагель стоялъ, разговаривая со студентомъ Ойеномъ; онъ быстро оглянулся и возразилъ:

— Я не помню, чтобы я разговаривалъ съ фрейлейнъ Килландъ объ этомъ человк. Впрочемъ я признаю Толстого за энергичнйшаго дурака нашего вка. А затмъ наплевать на всю эту исторію!.. — Но тотчасъ же затмъ онъ прибавилъ:- Не правда ли, намъ не мшаетъ сегодня выражаться покрпче, если вы не прочь? Вдь мы тутъ исключительно въ мужской компаніи и затяли пирушку на холостую ногу. Надюсь, это ршено? Я какъ разъ сейчасъ въ такомъ настроеніи, что готовъ рычать и царапаться.

— Ну, ладно! Но если Толстой дуракъ, то до чего мы дойдемъ?

— Ахъ, давайте же высказывать свои мннія! — неожиданно воскликнулъ и адьюнктъ; онъ какъ разъ дошелъ до подходящей степени опьяненія, чтобы никого не бояться и ни передъ чмъ не отступать. — Никакихъ стсненій, докторъ! Каждый долженъ высказать свое мнніе; напримръ, Штоверъ — повса, которому везегъ! Я это докажу… докажу!

Вс засмялись, и прошло нкоторое время прежде, чмъ явилась возможность возобновить разговоръ о Толстомъ. Не является ли Толстой однимъ изъ величайшихъ писателей свта? Великимъ умомъ?

Лицо Нагеля вдругъ ярко вспыхнуло:

— Великій умъ! Умъ его самого, что ни на есть, обыкновеннаго рода и качества; стоитъ только отнять отъ него его неоцненныя принадлежности, какъ пахаря: его рваную блузу, кожаный ремень на пояс, то-есть всю неуклюжую аффектацію этого человка, да, отнимите-ка все это: останется способный человкъ, ни боле, ни мене, какъ хорошо одаренный человкъ, пишущій книги и проповдующій. Книги его такъ же хороши, какъ велики, но большая часть изъ нихъ оставляетъ желать большаго по качеству скоре, чмъ по размру; проповдь его богата самопожертвованіемъ и богата рекламой; но ученіе его въ своемъ род… въ своемъ род его ученіе на на волосъ не умне и не глубже всего аллилуйнаго кликушества Арміи Спасенія. Представьте себ русскаго безъ дворянства, безъ стариннаго родового титула, безъ толстовскихъ милліоновъ, — сталъ ли бы такой человкъ знаменитымъ, если бы обучилъ нсколькихъ мужиковъ сапожному длу?.. Впрочемъ я вижу, что вы онмли отъ ужаса, а я вовсе этого не желаю. Лучше пошумимъ немножко! За ваше здоровье, господинъ Грогардъ!

Отъ времени до времени Нагель заставлялъ собравшееся общество чокаться съ Минуттой и вообще оказывалъ ему въ продолженіе всего вечера много вниманія. Онъ еще разъ вернулся къ вздорной исторіи, бывшей тогда, въ ихъ послднее свиданіе, и требовалъ, чтобы Минутта совершенно забылъ ее.

— Я по крайней мр не испытываю ужаса, — сказалъ докторъ. Но при этомъ онъ напряженно вытянулъ голову кверху.

— Иногда у меня выходитъ какъ-то зло, когда я возражаю въ спор, - продолжалъ Нагель, — и сегодня я чувствую себя особенно склоннымъ къ этому. Это происходитъ отчасти оттого, что на меня третьяго дня обрушилось нсколько непріятностей, которыя я долженъ былъ пережить, отчасти же отъ печальной погоды, которую я не въ состояніи переносить. Господинъ докторъ, вы, конечно, понимаете это лучше всякаго другого и простите меня; и это хорошо, потому что иначе вы могли бы найти меня слишкомъ нетерпимымъ, особенно въ виду того, что я хозяинъ… Но вернемся къ Толстому: я никакъ не могу признать его умъ боле глубокимъ, чмъ, напримръ, умъ генерала Бутса. Оба являются глашатаями идей; не мыслителями, а глашатаями. Они берутъ уже существующій матеріалъ, популяризируютъ мысль, которую находятъ уже готовой, перекладываютъ ее для народа, удешевляя ее, и изумляютъ міръ. Но, милостивые государи переложеніе стоитъ длать лишь съ барышомъ. Толстой же производитъ его съ умопомрачительнымъ убыткомъ. Были однажды два друга, которые побились объ закладъ. Одинъ поставилъ двнадцать шиллинговъ и взялся на разстояніи двадцати шаговъ вышибить орхъ изъ руки другого, не повредивъ руки. Хорошо. Вотъ онъ кидалъ, кидалъ скверно и кончилъ тмъ, что блистательно изранилъ всю руку. Другой наконецъ застоналъ и закричалъ изо всхъ силъ: "ты проигралъ закладъ, давай двнадцать шиллинговъ!" И получилъ двнадцать шиллинговъ! Хе-хе-хе, подавай сюда двнадцать шиллинговъ! закричалъ онъ. И получилъ ихъ… Богъ мн свидтель, когда я читаю мысли Толстого когда слышу его благонамренныя разглагольствованія о морали и немного переношусь въ міръ рефлексовъ этого идеальнаго графа, у меня такое впечатлніе, словно я жую сно. Эта кричащая добродтель, которая никогда не смолкаетъ, это грубое усердіе, которое длаетъ міръ, исполненный радостей, такимъ же плоскимъ, какъ противенъ, эта брыжжущая слюною нравственность прежде столь жизнерадостнаго сердца, эта хвастливая мораль, которая чванится собою и выставляется при всякомъ случа напоказъ, — увряю васъ, что все это заставляетъ меня внутренно краснть за него. Это звучитъ нахально: графъ заставляетъ краснть агронома, но что же длать, если это такъ?.. Я никогда не сказалъ бы этого, если бы Толстой былъ юношей, который преодолвалъ бы искушенія и выдерживалъ бы борьбу за то, чтобы проповдывать добродтель и жить въ чистот; но вдь этотъ человкъ — старикъ, источники жизни въ немъ уже изсохли, въ немъ нтъ уже и слда страстей. Но могутъ мн сказать, — это не относится къ самому его ученію? Милостивые государи, это именно къ нему-то и относится. Очерстввъ и отупвъ отъ старости, пресытившись и огрубвъ отъ наслажденій, идутъ къ молодому человку и говорятъ ему: воздерживайся! И молодой человкъ прислушивается, вникаетъ и признаетъ, что сіе есть дйствительно отъ Бога, и все-таки молодой человкъ не воздерживается, а великолпно гршитъ себ цлыхъ сорокъ лтъ. Таковъ законъ природы! Но когда минетъ сорокъ лтъ и молодой человкъ самъ становится старикомъ, то и онъ сдлаетъ свою блую, блую клячу и вызжаетъ съ высоко поднятымъ знаменемъ въ костлявыхъ рукахъ и при громкомъ звук трубъ возвщаетъ, въ назиданіе всему міру, отреченіе юношамъ! Да, это вчно повторяющаяся комедія! Толстой меня забавляетъ. Я въ восторг отъ того, что этотъ старикъ можетъ длать еще такъ много добра. Въ конц концовъ онъ все же дйствуетъ во славу Божію! Но что нсколько ограничиваетъ мое колоссальное благоговніе передъ этимъ человкомъ, такъ это то, что онъ ни боле, ни мене, какъ только повторяетъ много разъ уже продланное раньше его многими старцами и что не разъ будетъ продлано многими старцами и посл него; онъ такъ зауряденъ. Но, несмотря на заурядность, онъ все же классиченъ: онъ относится къ извстному классичекому типу обыкновеннаго подражателя, и, какъ и все классическое, — безусловно все, — отчаянно-скученъ, какъ отчаянно-скучна всякая обыкновенная классическая добродтель, ergo — Толстой скученъ! Ну, да это особая статья. Однако онъ поэтому именно и иметъ такое значеніе, то-есть иметъ значеніе какъ скучный и обыкновенный старикъ.

— Дайте мн только напомнить вамъ, чтобы покончить съ этимъ вопросомъ, — что Толстой показалъ себя истиннымъ другомъ униженныхъ и угнетенныхъ; и это, по вашему, не иметъ значенія? Укажите же мн хоть одного изъ насъ, который бы согласился занять такое скромное мсто въ обществ, какъ онъ! Довольно высокомрная, по моему, манера судитъ объ ученіи Толстого, причисляя это ученіе въ ученіямъ всякихъ дураковъ и сумасшедшихъ только потому, что самъ ему не слдуешь. Я бы желалъ одного, чтобы побольше было такихъ обыкновенныхъ и скучныхъ дятелей на свт. Людей съ такимъ сердцемъ, какъ у Толстого, обыкновенно не обвиняютъ въ томъ, что они очерствли; я еще никогда этого не слыхивалъ. Насколько я понимаю, они именно потому и могутъ приносить личныя жертвы, о которыхъ упоминали и вы, что сердца ихъ горячи и юны.

— Браво, докторъ! — заревлъ опять адьюнктъ, голова котораго горла какъ въ огн. — Браво! Только скажите это еще жестче, скажите это грубо! Каждый можетъ высказать свое мнніе. Высокомрная манера судить, врно! высокомрная манера съ вашей стороны. Я это докажу!…

— Нтъ, послушайте, — сказалъ Нагель смясь. — Давайте лучше выпьемъ прежде за ваше здоровье!.. Вы должны бы принести возраженіе покрпче, защищаться сильне. Я не очень-то вжливъ? Да, въ этомъ вы правы, не очень! Ну, зато вы должны постараться достойно отомстить мн. Неужели вы въ самомъ дл хотите утверждать, докторъ, что есть что-нибудь достойное удивленія въ томъ, что человкъ отдаетъ десятки рублей, а удерживаетъ милліоны? Я не понимаю хода вашего мышленія, да и не одного вашего, а всхъ; я, должно быть, иначе созданъ, и если бы у меня потребовали за это даже моей жизни, я никакъ не могу восхищаться тмъ, что кто-нибудь, а тмъ боле милліонеръ, раздаетъ милостыню.