Чтение онлайн

— Это врно! — замтилъ прокуроръ, кивая. — Я соціалистъ, это моя основная точка.

Но это раздражило доктора, который повернулся къ Нагелю и воскликнулъ:

— Нельзя ли васъ спросить, имете ли вы дйствительно врныя свднія, много ли и въ какихъ именно размрахъ раздаетъ Толстой милостыню въ день и въ годъ? Вдь и въ мужской компаніи не мшаетъ установить границы того, что можно и чего нельзя говорить!

— Что касается Толстого, — возразилъ Нагель, — то дло обстоитъ такъ: слдуетъ установить нкоторыя границы того, что я могу уступить! На какомъ основаніи взваливаетъ онъ на свою жену вину въ томъ, что онъ не даетъ больше! Хе-хе-хе… ну, да ужъ такъ и быть, оставимъ это… Но послушайте: неужели люди дйствительно даютъ извстную сумму потому, что они добры или надются совершить хорошій, нравственный поступокъ? Какимъ грубымъ и наивнымъ кажется мн такое представленіе! Есть люди, которые иначе не могутъ поступать, которые должны давать. Почему? Потому что давая они испытываютъ физическое наслажденіе. Они поступаютъ такъ не въ силу логическаго разсчета, они даютъ тайкомъ, имъ отвратительно длать это открыто, потому что это отняло бы извстную часть удовольствія: они совершаютъ это, крадучись, дрожащими, торопливыми руками и чувствуютъ при этомъ неизреченное блаженство, котораго не понимаютъ сами. Внезапно ихъ осняетъ сознаніе, что имъ слдуетъ отдать что-нибудь; это сознаніе проникаетъ къ нимъ въ грудь въ вид особаго чувства, въ вид мгновеннаго, необычайнаго содроганія, потрясающаго ихъ душу и наполняющаго глаза ихъ слезами. Они даютъ не по доброт, а по внутренней потребности. во имя личнаго своего благополучія; таковы нкоторые люди! О щедрыхъ людяхъ говорятъ съ какимъ-то изумленіемъ… Я, какъ уже сказалъ, вроятно иначе созданъ, чмъ другіе люди, но я не удивляюсь щедрости. Нтъ, ни въ какомъ случа. Кому же, чортъ возьми, пріятне взять, чмъ отдать? Нельзя ли спросить, есть на земл хоть единое дитя человческое, которому не было бы пріятне облегчить нужду, чмъ создать ее? Сошлюсь на васъ самихъ, господинъ докторъ: вы недавно дали пять кронъ лодочнику: вы сами это разсказали, я это слышалъ отъ васъ самихъ. Ну, а зачмъ вы дали ему эти пять кронъ? Ужъ, разумется, не для того, чтобы сдлать богоугодное дло; это вамъ совершенно и въ голову не приходило; можетъ быть, деньги вовсе и не такъ нужны были этому человку: но все-таки вы это сдлали! И вы совершенно уступили въ ту минуту извстному смутному чувству потребности что-нибудь отдать изъ своихъ рукъ и порадовать другого… По моему — подымать шумъ изъ-за человческой благотворительности, это такъ нищенски, такъ несказанно жалко. Въ одинъ прекрасный день вы идете по улиц при такой-то погод, встрчаете такихъ-то людей; все это постепенно вырабатываетъ въ васъ такое-то настроеніе. Вдругъ вы замчаете лицо, дтское лицо, лицо нищаго, — скажемъ, лицо нищаго, — которое заставляетъ васъ содрогнуться; особенное чувство пронизываетъ вашу душу, и, топнувъ ногой, вы останавливаетесь. Это лицо задло въ васъ какую-то необычайно чувствительную струну, вы заманиваете нищаго въ первую подворотню, и суете ему въ руку десятикронную монету. Выдай меня только, скажи только одно слово — и я тебя убью! шепчете вы, скрежещете зубами и плачете, пока говорите, отъ наплыва бурнаго и пылкаго чувства. Такъ дорожитъ иной человкъ тмъ, чтобы остаться неизвстнымъ. И это можетъ повторяться день за днемъ, такъ что часто изъ-за этого человкъ впадаетъ въ горькую нужду и остается безъ единаго хеллера въ карман… Господа, это не мои черты, я надюсь, вы этого и не думаете: но я знаю одного человка, и еще другого человка; да, я знаю двухъ человкъ, которые такъ ужъ устроены… Они даютъ, потому что не могутъ не давать, вотъ и все, баста! Отсюда я длаю исключеніе въ пользу жадныхъ. Жадные и скупые дйствительно приносятъ жертву, когда даютъ что-нибудь. Это не подлежитъ никакому сомннію, и вотъ почему я и говорю, что такіе люди за одинъ грошъ, который они съ трудомъ выжимаютъ изъ себя, боле достойны уваженія, нежели вы, или онъ, или я, которые съ удовольствіемъ швыряемъ нуждающемуся крону. Передайте мой привтъ Толстому и скажите ему, что за всю его противную показную доброту я не дамъ ни одного хеллера… до тхъ поръ, пока онъ не раздастъ всего, что у него есть; да и тогда это еще вопросъ… Впрочемъ прошу извинить меня, если я обидлъ кого-нибудь изъ васъ, господа. Пожалуйста, возьмите еще сигарку, господинъ Грогардъ. За ваше здоровье, докторъ!

Пауза.

— Какъ вы думаете, сколькихъ вы за всю свою жизнь обратили въ истинную вру? — спросилъ докторъ.

— Браво! — воскликнулъ адьюнктъ. — Браво отъ адьюнкта Гольтона!

— Я? — спросилъ Нагель. — Нтъ, я не обращаю никого, положительно никого. Къ сожалнію, мн не хватаетъ желающихъ. Ахъ, нтъ, если бы мн пришлось существовать обращеніемъ людей въ истинную вру, я бы наврно издохъ очень скоро. Но я никакъ не могу постичь, какъ можетъ быть, что вс люди не судятъ о вещахъ такъ, какъ я. Слдовательно, именно я-то наврно и не правъ. Впрочемъ не совсмъ правъ; не можетъ быть, чтобы я былъ совсмъ не правъ.

— Однако, я еще не слыхалъ, чтобы вы признавали что-либо, будь то человкъ или какая бы то ни было вещь. Интересно было бы знать, есть ли хоть кто-нибудь, кмъ бы вы дорожили.

— Такъ позвольте объяснить вамъ, — возразилъ Нагель. — Вопросъ будетъ исчерпанъ въ двухъ словахъ. Вы хотли, должно быть, вотъ что сказать: послушайте-ка, онъ никого не считаетъ достойнымъ вниманія, онъ — воплощенное самомнніе, онъ никмъ не дорожитъ! Это заблужденіе. Умъ мой не задается многимъ, не стремится далеко. Дло въ слдующемъ: я могъ бы перечислить сотни и сотни тхъ обыкновенныхъ, признанныхъ великихъ людей, которые наполняютъ міръ своей шумной извстностью. Уши мои полны ими. Но я бы предпочелъ назвать двухъ, четверыхъ, шестерыхъ величайшихъ героевъ духа, полубоговъ, избранныхъ творцовъ, а затмъ во всемъ иномъ придерживаться никому неизвстныхъ, своеобразныхъ, тонкихъ геніевъ, о которыхъ никогда и рчи нтъ, которые недолго живутъ и умираютъ юными и неизвстными. Очень можетъ быть, что я могъ бы назвать и соотвтственное число такихъ; это мой вкусъ. Въ одномъ только я увренъ: Толстого я бы позабылъ упомянутъ.

— Послушайте, — сказалъ докторъ, отражая удары, дабы положить конецъ спору; при этомъ онъ сильно пожималъ плечами, — неужели вы въ самомъ дл думаете, что человкъ могъ бы получить такую всемірную славу, какъ Толстой, не будучи существомъ высшаго разряда? Весьма забавно послушать васъ, но позвольте мн высказать вамъ мое мнніе: то, что вы сказали — просто безсмыслица, вы мелете вздоръ; чортъ бы меня побралъ, если это не правда! Не правда ли, вдь мы условились высказывать наши мннія безъ прикрасъ… тмъ боле, что вы сами приняли такой тонъ?

— Конечно, именно такъ! И вы совершенно правы въ томъ, что я наболталъ слишкомъ много ерунды. Но что такое я хотлъ сказать? Итакъ, всемірная слава Толстого должна служить доказательствомъ метанія его духа? Почему? Вдь слава Толстого ничего не означаетъ, кром его популярности, а чтобы достичь популярности, необходимо обладать нкоторой степенью глупости, моральной, душевной глупости; нужно просто… Я вижу, господинъ докторъ, что вами овладваетъ нетерпніе, и въ этомъ вы опять-таки правы: я, дйствительно, непріятный хозяинъ. Но я теперь исправлюсь, вотъ увидите… Скажите-ка, господинъ Ойенъ, у васъ, кажется, пустой стаканъ? Отчего, ради всего святого, вы не пьете?

Дло въ томъ, что студентъ Ойенъ во все время разговора сидлъ неподвижно, словно стна, и прислушивался; едва ли проронилъ онъ хоть одно слово. Глаза его были пытливо прищурены, а уши онъ буквально насторожилъ. прислушиваясь. Молодой человкъ выказывалъ сильнйшій интересъ. Ходили слухи, что онъ — какъ и другіе студенты — въ продолженіе каникулъ писалъ романъ.

Явилась Сара съ докладомъ, что ужинъ поданъ. Прокуроръ, сидвшій на своемъ стул, наклонившись впередъ, внезапно вытаращилъ глаза и взглянулъ на нее, а когда она вышла за дверь, онъ вскочилъ, догналъ ее на лстниц и сказалъ съ восхищеніемъ:

— Сара, на тебя прямо пріятно посмотрть, надо въ этомъ признаться!

Затмъ онъ вернулся и услся на свое прежнее мсто съ такимъ же сосредоточеннымъ видомъ, какъ и раньше. Онъ былъ сильно пьянъ. Когда докторъ Стенерсенъ наконецъ обрушился на него за его соціализмъ, онъ уже былъ совсмъ не въ состояніи защищаться. Да, хорошъ соціалистъ, нечего сказать! Живодеръ онъ, жалкая посредственность, человкъ ни то, ни се, юристъ, живущій распрями другихъ и заставляющій платить себ за то, что учиняетъ сутяжничеству правосудіе, законное правосудіе! И такой-то, видите ли, туда же — соціалистъ!

— Да, но въ принцип, въ принцип, - возражалъ прокуроръ.

— Да, принципъ! — докторъ съ величайшимъ глумленіемъ отозвался о принципахъ прокурора Гансена. Пока мужчины спускались внизъ, въ столовую, онъ отпускалъ одну рзкость за другой, высмивая Гансена какъ прокурора, и нападалъ на самую сущность соціализма. Докторъ былъ либераломъ съ плотью и кровью, а не разиней-соціалистомъ. Что такое соціальный принципъ? Къ чорту его! Теперь докторъ услся на своего любимаго конька: соціализмъ, коротко говоря, есть просто идея мести низшихъ классовъ. И смотрть на соціализмъ, какъ на какое-то движеніе впередъ! Толпа слпыхъ и глухихъ животныхъ, которые, высуня языкъ, бгаютъ за своими вожаками. Видятъ ли они, ну, хоть кончикъ своего носа? Нтъ, не видятъ! Если бы они хоть это видли, они перешли бы къ либераламъ и добивались бы чего-нибудь практическаго вмсто того, чтобы всю свою жизнь лежать на боку и пускать слюну во сн. Фу! Возьмемъ любого изъ вожаковъ соціалистовъ, — какого это рода люди? Ободранные, тощіе парни, сидящіе на деревянныхъ скамейкахъ по своимъ чердакамъ и пишущіе трактаты объ усовершенствованіи міра! Они, разумется, могутъ быть отличными людьми; кто можетъ сказать что-нибудь противъ Карла Маркса? Но тмъ не мене этотъ самый Марксъ сидитъ себ и вычеркиваетъ изъ міра бдность… теоретически. Мозгъ его продумалъ каждый родъ нищеты, каждую ступень бдности, его сердце вмстило страданія всего человчества. И вотъ онъ мокаеть перо въ чернила и, горя вдохновеніемъ, исписываетъ страницу за страницей, наполняетъ всю землю числами, отнимаетъ у богатыхъ и раздаетъ бднымъ, распредляетъ суммы, перевертываетъ вверхъ дномъ всю экономику міра, швыряетъ милліоны отороплой нищет… все по наук, теоретически! И въ конц концовъ обнаруживается, что въ простот сердечной вы въ самой основ исходили изъ неврнаго принципа: изъ равенства людей! Фу! Да, это ужъ дйствительно неврный принципъ! И все это вмсто того, чтобы сдлать что-нибудь полезное и пополнитъ проблы реформаторской работы истинныхъ демократовъ, удовлетворить нуждамъ и потребностямъ народа…

Голова доктора горла также все сильне и сильне; онъ пересыпалъ свою рчь цитатами и доказательствами. За столомъ пошло еще хуже; было выпито очень много шампанскаго и настроеніе стало дикимъ; самъ Минутта, сидвшій возл Нагеля и до сихъ поръ молчавшій, теперь вмшивался въ разговоръ со своими замчаніями. Адьюнктъ сидлъ неподвижно и во все горло кричалъ о томъ, что его одежду запачкали яичницей и лишили его возможности двигаться; онъ былъ совершенно безпомощенъ; но когда Сара пришла обтереть его, прокуроръ подалъ всей компаніи идею привлечь ее въ свой кругъ; онъ схватилъ ее на руки и поднялъ съ нею ужаснйшую суматоху. Весь столъ разразился бшенымъ шумомъ.

Между тмъ Нагель потребовалъ еще корзину шампанскаго къ себ въ комнату; вскор встали изъ-за стола. Адьюнктъ и прокуроръ отправились рука объ руку, распвая отъ избытка веселья, а докторъ снова сердитымъ тономъ сталъ распространяться о принцип соціализма; но на лстниц онъ имлъ несчастье уронить свое пенснэ; оно упало, должно быть, ужъ въ десятый разъ и наконецъ разбилось. Оба стекла разлетлись вдребезги. Онъ сунулъ оправу въ карманъ и вмст съ тмъ ослпъ на весь вечеръ. Это раздражало его, и онъ еще сильне горячился; разгнванный, слъ онъ возл Нагеля и сказалъ:

— Если я не ошибаюсь, вы не питаете полнйшаго презрнія къ Арміи Спасенія? Это не только вредный наростъ по вашему мннію?

Онъ сказалъ это совершенно серьезно и ожидалъ отвта. Посл короткой паузы онъ прибавилъ, что посл перваго ихъ разговора. — это было какъ разъ на похоронахъ Карльсена, — онъ получилъ такое впечатлніе, будто Нагель дйствительно готовъ отстаивать такую безсмыслицу.

— Я отстаиваю религіозную жизнь въ человк, - возразилъ Нагель. — А почему? Потому что она является фактомъ. При этомъ я не отстаиваю спеціально христіанство, вовсе нтъ, а именно — религіозную жизнь. Вы тогда сказали, что слдуетъ повсить всхъ богослововъ. Отчего? спросилъ я. Потому что роль ихъ уже сыграна, отвтили вы. Въ этомъ-то я съ вами и не согласился. Религіозная жизнь есть неоспоримый фактъ. Турокъ восклицаетъ: великъ Аллахъ! и умираетъ за это убжденіе; норвежецъ повергается ницъ передъ алтаремъ еще и теперь, въ наши дни пьетъ кровь Христа. Какой-нибудь народъ боготворитъ колокольчикъ и свято умираетъ въ этой вр. Главное дло не въ томъ, во что врятъ, а какъ врятъ.