Чтение онлайн

— Я думаю, Майя права, но все равно, Аня, будь очень осторожна. Пожалуйста, если ты не уверена, что все пройдет хорошо, лучше никуда не иди. И обещай позвонить мне, когда... — хорошо, что она хотя бы не сказала "если", — придешь домой.

Майя подхватила свою сумку и отправилась в коридор — на то, чтобы застегнуть ее новые босоножки, нужно потратить минут десять, а мама очень не любила, когда ее задерживали. Скорее всего, именно из-за этого они и разругались сегодня утром.

Мама проводила ее взглядом и вздохнула, а потом обеспокоенно глянула на меня:

— Ты как? Я имею ввиду, с ним...

— Мам, все хорошо, правда. Но я не хочу об этом говорить. Сначала мне нужно решить все эти проблемы.

— Да. Конечно. Помни — мы всегда с тобой, и мы тебя очень сильно любим, ладно?

— Я... Я знаю, мам, — она потянулась ко мне и обняла меня. Давясь слезами, я уткнулась лицом в ее плечо. Горло неприятно покалывало и саднило, и это уже начинало беспокоить.

Я проводила их до двери и еще раз пообещала перезвонить, когда вернусь из поездки в самое адово пекло. Мама вышла первой, а Майя немного задержалась и, улучив момент, со смешком в голосе поддразнила меня:

— Ты в зеркале хоть отражаешься? — И тотчас же побежала прятаться за маму, убегая от кары небес в моем лице. Мама улыбнулась, мол, дети такие дети, и вышла за калитку. Я смотрела им вслед, и потому услышала, как Майя, находящаяся уже на приличном расстоянии от меня, тихонько прошептала, явно зная, что я ее слышу:

— Жаль... Макияж неудобно будет наносить!

Как же я ее все-таки люблю...

Глава 2.

Мы потеряли что-то...

Мы все потеряли что-то

На этой безумной войне.

Кстати, где твои крылья,

Которые нравились мне?

Наутилус Помпилиус

Эта песня... не о тебе, не о ком...

Видишь: свет погас в окне –

Это мой дом.

Там капает вода из крана,

И я не могу уснуть…

На спине два тонких шрама -

Понимаешь, где суть?..

Крылья мои...

Верни мне, верни…

Кристина Прилепина

Мои нервы были натянуты до предела. Улицы были полны жизнью, ослепительно ярко светило солнце, люди не обращали на меня никакого внимания, а мне с каждой минутой становилось все хуже, страшно першило в горле, ноздри жег этот запах, происхождения которого я не знала, и, чтобы прятать янтарные глаза, с каждым разом приходилось прилагать все больше и больше усилий. Но хуже всего было то, что я понятия не имела, куда и зачем иду.

По пути я прошла мимо старого газетного киоска, совершенно не вписывающегося в окружающий ландшафт, стоявшего среди всех этих модных бутиков, магазинчиков и ресторанов как одинокий памятник стремительно уносящемуся вдаль прошлому. Нежеланный, но удивительно настойчивый гость, пришелец в этом комфортном и безликом, полном всех благ цивилизации, мире.

Продавщица из киоска о чем-то горячо спорила с парнем-подростком лет тринадцати. Он держал на поводке большую лохматую собаку, явно не относящуюся ни к одной из известных человечеству пород. Поводок был обмотан вокруг худого запястья парня так, что собака, даже при большом желании, не могла сбежать, хотя она и не пыталась, лениво почесывая задней лапой за ухом и время от времени исступленно лая на обнаглевших голубей. Но все изменилось, как только я подошла чуть ближе. Я видела, как влажный собачий нос напряженно втягивает воздух, а потом она залилась истерическим, выматывающим лаем, совершенно не похожим на то ленивое тявканье, которым она отгоняла птиц. Люди стали оборачиваться, что-то укоризненно шепча, продавщица бросила гневный взгляд на собаку, а парень дернул было поводок, призывая пса замолчать, но тот лишь зарычал и издал еще один оглушительный, раздирающий душу вой. Парень наклонился к собаке, нервно поглаживая ее за ухом, пытаясь успокоить, а она все билась, пытаясь сорваться с поводка, раздирая тишину взвизгивающим, захлебывающимся лаем. В отчаянии, он поднял голову, ища кого-нибудь, кто мог бы помочь, так как испуганная продавщица уже давно скрылась за киоском. И, так как, замерев от шока, я стояла ближе всех, он тонким юношеским голосом протянул:

— Девушка, что-нибудь... Сделайте хоть что-нибудь...

Но стоило мне сделать шаг навстречу, как собака с глухим булькающим звуком замолкла, вжимаясь в руки поддерживающего ее парня и исподлобья глядя на меня испуганным взглядом затравленного зверька. Я встретилась взглядом с остекленевшими, полными ужаса глазами, в которых отражалось мое перепуганное лицо. Меня. Она боялась меня. Не кого-нибудь еще, а именно меня. Огромный пес задыхался в агонии удушающего страха, глядя в мои глаза. Что он там видел? Неужели то же самое, что я видела в глазах у Байкера? Неужели он боялся меня по той же причине, тем же слепым, сковывающим конечности страхом? Неужели в моих глазах простиралась та же бездонная, затягивающая пропасть?

Я поспешила уйти оттуда, и вслед мне доносился отчаянный, полный боли и страха, собачий лай.

***

Я все еще чувствовала себя ужасно из-за произошедшего и раз за разом тщетно пыталась взять себя в руки. Но меня всю трясло, я не могла поверить в происходящее, не могла забыть этот дикий ужас, сквозящий в широко распахнутых собачьих зрачках... Этот страх, проникающий глубоко в душу, затягивающий на шее удушающую петлю слепого ужаса... Черт, нужно успокоиться. Нужно дышать, спокойно...

Я вышла на нужную улицу и теперь бродила кругами, безрезультатно разыскивая дом номер семнадцать. Тринадцатый, пятнадцатый... Девятнадцатый. Нужного все не было, и я начала сомневаться, что он вообще существовал. Бесконечные переплетения гигантских частных коттеджей, гаражей, пристроек, аккуратные газончики и хаотично высаженные деревья... Кажется, я заблудилась. Пытаясь не поддаваться панике, повернула назад, обошла вокруг несколько гаражей, обогнула парочку коттеджей... И через несколько мучительных минут впереди замаячил знакомый фасад дома номер девятнадцать.

Отлично, черт побери! После всех страданий я вернулась к тому, с чего начала.

Логичнее всего было бы развернуться и уйти, бросить все это к чертовой матери, но не в моем характере было останавливаться перед лицом внезапно возникнувших сложностей, слишком уж это... трусливо. Как побег от реальности, попытка повернуться к проблемам спиной, спрятаться за непроницаемой стеной страха... Нормальный человек на моем месте сейчас же вернулся бы домой. И, если уж говорить об этом, нормальный человек не остался бы, храбрясь, заглядывать в глаза собственной смерти. Он попытался бы убежать, спрятаться, закричать — спасти бы свою жизнь. Хотя бы попытался.

Но... Я знала, что все равно не успела бы убежать. Он все равно бросился бы на меня, все равно... И я бы умерла, развернувшись спиной к врагу, разоблаченная в своем позорном бегстве, пытающаяся любой ценой спасти свою шкуру... Я бы умерла, захлебываясь ядом собственного унижения.

Если, конечно, не считать того, что он меня не убил. А вот что он сделал... Я не знаю, действительно ли я хочу это знать. Но... Да, я хочу. Должна. Обязана. Я должна точно знать, что будет дальше, должна быть уверена в своем будущем. И если обитатели этого дома действительно единственные, кто может объяснить мне, что, черт возьми, со мной происходит, то я дойду до конца, буду петлять по этим чертовым улицам до вечера, до завтрашнего утра, сколько угодно, но найду этот чертов дом и разузнаю у его хозяев все о чертовом Байкере, наркотиках и светящихся глазах.