Чтение онлайн

Это было поутру, и проборъ доктора еще былъ не пробранъ.

— Я! я! спшить?.. Я? — воскликнулъ онъ; швырнулъ все золото передъ беемъ на полъ, ушелъ и заперся въ спальн.

Гордый бей, привыкшій повелвать въ Чамурь, удивился, что грекъ не хочетъ денегъ; но медицинская слава Коэвино была велика въ город, и онъ ршился ждать въ гостиной, пока докторъ однется и соблаговолитъ выйти.

Въ это утро, возвращаясь изъ русскаго консульства уже довольно поздно, я засталъ Коэвино еще въ халат и феск.

Онъ былъ веселъ, несмотря на вчерашнюю ссору съ Исаакидесомъ и Бакевымъ; громко хохоталъ и шумлъ и спорилъ съ отцомъ.

Гайдуша принимала отчасти тоже участіе въ спор, то стоя у дверей, то прыгая по комнат, то поправляя уголья въ мангал. Разсуждали о томъ, освободятъ ли рабовъ въ Россіи или нтъ, о томъ, каково дворянство русское и что такое г. Бакевъ, дворянинъ по пород или нтъ. Разсерженный на Бакева докторъ утверждалъ, что вроятно онъ не дворянинъ; что вкусы у него слишкомъ низки, что онъ проводитъ слишкомъ много времени съ Куско-беемъ, у котораго сюртукъ блеститъ какъ зеркало, и съ осломъ Исаакидесомъ, у котораго тоже сюртукъ саленъ и который выбриваетъ себ криво промежутокъ между усами. «Онъ не аристократъ!» говорилъ докторъ. Отецъ возражалъ ему, что здсь и не знаютъ, что такое русское дворянство; что у русскихъ есть благородные люди, у которыхъ сть нечего, несмотря даже на то, что они имютъ десятка два-три рабовъ. Въ Бессарабіи, напримръ, онъ видлъ подобныхъ людей очень бдными, но они были горды и разсердясь говорили богатымъ купцамъ: «Хоть ты и богатъ, но я дворянинъ, а ты все-таки мужикъ!»

Коэвино, услыхавъ это, пришелъ въ восторгъ, въ изступленіе:

— А! а! Это испанское! это испанское! Кавалеръ! Бдный рыцарь! Я не ошибся въ русскихъ!.. О! какъ я люблю эту гордую независимость крови.

Лицо его длалось поперемнно то блаженнымъ и сладкимъ, то грознымъ и воинственнымъ; онъ носился по комнат то къ отцу, то ко мн, то къ Гайдуш, выхваляя испанцевъ и мелкихъ русскихъ чиновниковъ за то, что они не купцы и не банкиры.

На мигъ онъ успокоивался и говорилъ тихо и медленно:

— Когда здшніе Бичо, Куско-беи, Конди и другіе янинскіе такъ называемые архонты говорятъ про свой кругъ «наша мстная аристократія», я возражаю имъ такъ: «Слушайте! Аристократія происходитъ или отъ силы меча, отъ великихъ военныхъ подвиговъ, или дается за высокіе гражданскіе труды на пользу государства… Да! Въ Европ есть аристократія. Напримръ… (Коэвино вставалъ и шелъ черезъ всю комнату къ отцу.) Напримръ, Principes, князья! (тихо подходя ко мн). Dukides!.. Герцоги! (погромче) Contides!.. Графы! (Еще громче, обращаясь къ Гайдуш. Опять шелъ къ отцу на другой конецъ комнаты и еще громче и басисте): — Viscontides!.. Виконты!

И все важно, медленно и гордо; а потомъ какъ вдругъ взвизгнетъ, вспрыгнетъ, захохочетъ, закричитъ:

— А вы? Вы вс что такое, не только здсь, но и въ Эллад? А? Семиджи, варкаджи, бояджи, папуджи, лустраджи 42 !.. Ха! ха! ха!..

Мы вс трое, отецъ, Гайдуша и я, умирали отъ смха.

Однако и на этотъ разъ веселость наша не была продолжительна; кто-то застучался въ дверь. Гайдуша пошла отпереть, возвратилась, и вслдъ за нею вбжала въ комнату старая бдно одтая турчанка и съ крикомъ: «Хекимъ-баши мой, эффенди мой… Аманъ, эффенди, спаси моего сына…» бросилась къ ногамъ доктора, хватая его полу.

Въ первую минуту мы вс думали, что она проситъ вылчить бднаго сына; но Гайдуша сказала, что она мать тому чаушу, который вчера оскорбилъ г. Бакева, и знавши, что докторъ очень близокъ съ русскимъ консульствомъ, пришла просить его заступничества.

Старушка была очень жалка. Зеленое фередже ея было потерто; ямшакъ старъ и грубъ; рабочія руки жесткія; день былъ осенній и сырой, и она дрожала и отъ волненія, и отъ холода. Она говорила по-гречески такъ же, какъ говорятъ простыя наши гречанки; употребляла т же самыя ласковыя или горькія слова… «Золотой мой докторъ». «Богъ да благословитъ тебя, мой сынъ, мой барашекъ милый… Спаси мн сына». «Я ему невсту нашла недавно, барашекъ мой докторъ, добрый мой докторъ!.. Поди, сынъ мой, поди, эффенди мой. Русскій теб другъ… Попроси его, чтобъ онъ простилъ моего Мехмеда… Богъ наградитъ тебя, Богъ, сынокъ мой!..»

Мать, все мать… Я съ безпокойствомъ смотрлъ на Коэвино и ждалъ, что онъ скажетъ. Докторъ былъ впечатлителенъ и добръ. Онъ былъ тоже взволнованъ и молча, содрогаясь всми чертами своего оживленнаго лица, глядлъ въ лорнетъ на старуху. Она въ утомленіи сла наконецъ у ногъ его на ковр и плакала, утираясь старымъ своимъ покрываломъ.

Гайдуша вопросительно глядла на своего господина. И она хотла помочь старух. Отецъ тоже замтно былъ тронутъ и сидлъ на диван задумчиво.

Докторъ вздохнулъ, наконецъ, и сказалъ:

— Ты говоришь, Мехмедъ чаушъ твой сынъ!.. Что мн длать?

— Эффенди мой! — сказала старушка, складывая предъ нимъ руки.

— Непріятно!.. — воскликнулъ Коэвино, обращаясь къ отцу. Потомъ онъ сказалъ старух: — Бдная, я не этому консулу другъ, а тому, который ухалъ…

— Эффенди мой, будь живъ и здоровъ! — повторила турчанка необыкновенно ласково и кротко.

Докторъ былъ въ большомъ волненіи и долго молчалъ… Потомъ онъ сказалъ отцу:

— Слушай, Полихроніадесъ, сдлай ты это доброе дло. Видишь, мой другъ, Бакевъ не джентльменъ… Если я пойду… Я готовъ… Я жалю эту женщину. Но если… если… (Лицо Коэвино налилось кровью.) Если онъ меня не приметъ или приметъ со своими гримасами… Гм! да!.. Гм! да!.. Конечно!.. Можетъ быть… О! о! мой другъ… Тогда!.. Нтъ, поди ты! У тебя и нравъ иной, и нервы крпче, и ты не былъ въ ссор съ нимъ…

Отецъ пожалъ плечами…

— Какъ итти! И я не близокъ съ нимъ… Что значитъ моя защита въ его глазахъ?.. И меня онъ можетъ не принять…

Въ эту минуту я вспомнилъ о словахъ Исаакидеса на порог консульства и съ радостью вызвалъ отца въ другую комнату…

Я передалъ ему тамъ по секрету, что г. Бакевъ будетъ его ждать сегодня и что дло его почти сдлано… Такъ, какъ сказалъ Исаакидесъ.

— Вотъ и попросишь и за женщину, отецъ… Будь живъ и здоровъ… Жалко бдную старушку.

Отецъ сначала не хотлъ и врить, заставилъ меня еще разъ повторить слова Исаакидеса и, наконецъ, смясь сказалъ:

— Какой интриганъ этотъ человкъ! Когда такъ, можно пойти…

Турчанку, впрочемъ, успокоить было не легко; она очень огорчилась, когда узнала, что не докторъ пойдетъ, а неизвстный ей человкъ, мой отецъ. Гайдуша, однако, сумла объяснить ей, что докторъ съ этимъ консуломъ не другъ, а будто бы первый другъ ему именно мой отецъ…

Отецъ одлся и пошелъ въ консульство, и я изъ любопытства за нимъ; а турчанка шла немного особо вслдъ за нами.

Неподалеку отъ консульства отецъ мой еще разъ спросилъ меня, не ошибся ли я? Онъ заставилъ меня повторить еще разъ слова Исаакидеса…

Напряженіе умовъ въ консульств продолжалось. Г. Бакева еще не было дома. Онъ возвратился на минуту изъ конака, подписалъ ту бумагу, которая была имъ заказана на случай неудачныхъ словесныхъ переговоровъ съ пашой, отправилъ ее и тотчасъ же ушелъ къ Бреше.

Бостанджи-Оглу разсказывалъ намъ, что Рауфъ-паша сначала притворился, будто ничего не знаетъ о вчерашнемъ, но потомъ, когда г. Бакевъ сказалъ ему черезъ переводчика, что онъ дивится, какъ начальство не знаетъ о томъ, что простые солдаты оскорбляютъ иностранныхъ представителей, Рауфъ-паша смутился и началъ извиняться и уврять, что онъ дло разберетъ и чауша примрно накажетъ…