Чтение онлайн

— И это не помогло, — перебилъ отецъ. — Г. Бакевъ завтра пошлетъ свой мемуаръ… Онъ такъ сказалъ.

— Нтъ! нтъ! — воскликнулъ Исаакидесъ. — Вы, Бостанджи-Оглу, человкъ молодой, умный, ученый, хорошій. Если вы по молодости увлеклись, надо исправить это дло. Надо сдлать такъ, чтобы мемуаръ уничтожить и чтобы г. Бакевъ на киръ-Полихроніадеса не сердился. Устройте это, душечка моя, прошу васъ.

Бостанджи-Оглу сильно покраснлъ и смутился.

— Я не виноватъ, — сказалъ онъ, — Бакевъ самъ хотлъ этого. Онъ говорилъ: «довольно… я уже все понялъ!» Можетъ быть ему хотлось безъ Благова поскорй отличиться. Чмъ же я виноватъ?..

— Никто васъ винить не будетъ, — отвчалъ ему Исаакидесъ, — добрый мой, если вы исправите это дло. Надо, чтобы г. Бакевъ убдился, что киръ-Полихроніадесъ желалъ добра русскому консульству. Заходите завтра ко мн; вы такъ долго у насъ не были. И супруга моя спрашивала не разъ: «отчего Бостанджи-Оглу давно не былъ? Онъ такой пріятный и остроумный юноша!» Заходите, мы поговоримъ. Какое варенье сварила моя киріакица! И не говорите!

Съ этими словами Исаакидесъ вошелъ на монастырскій дворъ и мы вс за нимъ.

Кавассы, взявшись за руки, плясали посреди двора.

Архистратигъ эпирскій, Маноли, кавассъ-баши, прыгалъ высоко, звеня оружіемъ и разввая складки пышной фустанеллы. Но онъ не могъ превзойти въ искусств плясать семидесятилтняго старика Ставри, который сражался когда-то подъ начальствомъ Караискаки, былъ пятнадцать лтъ потомъ разбойникомъ въ горахъ и теперь жилъ процентами съ собственнаго капитала и служилъ при консульств изъ чести и для права носить оружіе. Ставри былъ первый танцоръ въ Янин.

Г. Бакевъ, Чувалиди и докторъ лежали на коврахъ и смотрли.

Мы присоединились къ нимъ.

Казалось, все такъ было весело и мирно. Сама воинственность арнаутская являлась въ этотъ пріятный мигъ лишь въ свтломъ вид красивой и безобидной военной пляски.

Однако конецъ этого дня долженъ былъ помрачиться, и вечернія мои ощущенія были еще хуже утреннихъ, когда я видлъ раздоры въ митрополіи, нершительность греческаго консула, насмшки британскаго, свирпость Бреше и досаду Бакева на моего обремененнаго заботами и дорогого отца.

Утро этого дня было пасмурно, полдень ясенъ, а вечеръ…

Когда пляска кончилась, музыкантамъ приказано было отдохнуть.

Чувалиди возобновилъ случайно разговоръ объ Али-паш.

— Объ этомъ человк можно было бы написать книгу въ высшей степени занимательную и героическую, — сказалъ онъ. — На дн этого тихаго озера, которое насъ окружаетъ, погребено много человческихъ костей. Недавно еще былъ живъ здсь одинъ старикъ, который еще юношей присутствовалъ при гибели прекрасной Евфросиніи. Али-паша зналъ, что сынъ его Мухтаръ любимъ этою красавицей. Онъ и самъ влюбился въ нее страстно и, не надясь или стыдясь отбить ее у сына, ршился въ его отсутствіе утопить ее. Поздно вечеромъ призвалъ онъ христіанскихъ старшинъ и приказалъ немедля привести въ конакъ нсколькихъ молодыхъ архонтиссъ и въ ихъ числ Евфросинію. Ослушаніе было невозможно. Старшины пошли по домамъ; при нихъ былъ тотъ юноша, о которомъ я говорилъ; одна изъ несчастныхъ этихъ женщинъ скрылась на чердак и быть можетъ жива была бы и до сихъ поръ, если бъ этотъ молодой человкъ (онъ не зналъ даже, съ какою ужасною цлью требуетъ ихъ всхъ паша), если бъ онъ не отыскалъ ее на чердак. Уже старикомъ онъ со слезами говорилъ мн: «О! грхъ мой! О! жалость! Зачмъ я, несмысленный мальчишка, это сдлалъ тогда? Мн даже никто ничмъ и не грозилъ». Евфросинія только что прилегла отдохнуть на диванъ и сказала своей старой няньк: «няня, я спать что-то хочу!» Тутъ застучали въ ея дверь старшины. Ночь была темная; всхъ молодыхъ женщинъ посадили въ лодки и повезли по озеру. Посреди озера люди паши остановились и начали ихъ топить. Тогда Евфросинія сказала своей старой нян: «Парамана 40 моя, мы разстанемся!» — «Нтъ, нтъ, мое дитя, мы будемъ вмст», отвчала старуха и сама кинулась вслдъ за нею.

Чувалиди разсказывалъ хорошо, кратко, выразительно и съ чувствомъ.

Трагическая исторія эта разсказана была уже подъ вечеръ, на берегу того самаго озера, гд погибла молодая Евфросинія и ея бдная няня; она была разсказана такъ близко отъ столба, разсченнаго самимъ Али-пашою, такъ близко отъ тхъ старыхъ досокъ, пробитыхъ пулями, по которымъ текла въ послдній разъ кровь безстрашнаго тирана.

Вс задумались и долго молчали. Г. Бакевъ вздохнулъ глубоко. Я самъ содрогнулся отъ ужаса, и въ первый разъ по прізд въ Янину голубое это озеро, которое насъ окружало, показалось мн страшнымъ.

Отецъ мой первый прервалъ молчаніе.

— Сердечная нянька! — сказалъ онъ грустно. — Вотъ любовь!

— Ужасная эпоха! — воскликнулъ г. Бакевъ.

— Другая эпоха, — сказалъ Чувалиди примирительно, — другая эпоха. Гд эти времена?

Мало-по-малу по этому поводу завязался горячій споръ о туркахъ. Г. Бакевъ и патріотъ Исаакидесъ доказывали, что «времена все т же» и что турки измниться не могутъ; докторъ защищалъ турокъ. Отецъ мой и Чувалиди держались середины. Они находили, что Исаакидесъ преувеличиваетъ пороки мусульманъ, а докторъ возвышаетъ ихъ добрыя качества и умышленно, изъ духа противорчія грекамъ, умалчиваетъ обо всемъ худомъ, обо всемъ лукавомъ, жестокомъ, грубомъ и безсмысленномъ.

Мы съ Бостанджи-Оглу внимательно слушали старшихъ.

Г. Бакевъ разсказалъ, какъ въ Трапезунт, тотчасъ посл окончанія Восточной войны, мусульмане вообразили, что западныя державы принудили Россію измнить свой флагъ. Россія, думали они, для того имла прежде красный цвтъ внизу, чтобы показать, какъ она попираетъ Турцію ногами. Ибо красный цвтъ на флаг — цвтъ турецкій. Съ радостью разсказывали они, что теперь этого боле не будетъ, что красный цвтъ на русскомъ флаг будетъ теперь наверху, внизу будетъ блый. По возвращеніи русскаго консульства въ ихъ городъ они увидали, что красный цвтъ все попрежнему внизу. «Но это консулъ, — говорили они, — это онъ длаетъ самовольно, изъ гордости!» Консула оскорбить они боялись, но нашли случай выразить досаду свою иначе. Пришелъ въ Трапезунтъ купеческій корабль подъ русскимъ флагомъ. И на немъ красный цвтъ былъ внизу. Тогда нсколько турецкихъ солдатъ (и кажется съ разршенія офицера) сли въ лодку и похали на этотъ корабль; они нашли въ немъ мало людей и прибили ихъ; капитанъ и другіе матросы были на берегу. На возвратномъ пути турки встртились съ лодкой капитана. Тутъ же на вод произошла схватка; турки одолли матросовъ, побросали полуживыхъ въ воду, и самъ капитанъ, съ переломленною ногой, едва не утонулъ. Подоспли на помощь другія лодки; матросовъ избитыхъ и несчастнаго капитана спасли, а турки поспшили ухать.

— Что жъ сдлалъ русскій консулъ? — тревожно и поспшно спросилъ Исаакидесъ.

— Разумется онъ принялъ строгія мры, — отвчалъ г. Бакевъ. — Паша не осмлился медлить удовлетвореніемъ. Всю роту солдатъ привели на консульскій дворъ; при чиновник Порты вывели виновныхъ и во глав ихъ сообщника ихъ офицера, раздли и били палками. Паша предоставилъ количество ударовъ на волю консула. Консулъ смотрлъ изъ открытаго окна. Офицеру первому дали, — не помню наврное, — по крайней мр, пятьдесятъ, если не сто ударовъ. Потомъ били двухъ-трехъ солдатъ слабе, остальныхъ консулъ простилъ.

— А, браво, браво! — закричалъ Исаакидесъ, — Такъ ихъ надо! Такъ ихъ слдуетъ учить. Дай Богъ консулу этому долгой жизни и здоровья… Пусть живетъ долго и счастливый ему часъ во всемъ!.. Браво ему, браво!..

— Это подтверждаетъ, однако, мою мысль, — сказалъ Чувалиди спокойно. — Фанатизмъ въ простомъ народ и у людей отсталыхъ есть, но правительство турецкое подобныхъ вещей терпть не намрено и, мало-по-малу, достигнетъ до того, что мы съ турками станемъ жить недурно.

Отецъ посл этого разсказалъ г. Бакеву подробно свою собственную исторію съ нанятымъ убійцей Мыстикъ-агою въ Добрудж и прибавилъ:

— А я думаю, скорй, хоть бы по примру этого благодтеля и спасителя моего Мыстикъ-аги и по многимъ другимъ, что въ народ турецкомъ есть много добрыхъ и честныхъ душъ, но въ управленіи нтъ ни честности, ни порядка.

— Я разсматриваю мусульманизмъ иначе, шире и гораздо возвышенне! — сказалъ докторъ съ чувствомъ. — Я люблю суровую простоту этой идеальной, воинственной и таинственно сладострастной религіи. «Богъ одинъ!» Какой Богъ? не знаю! Одинъ Богъ. «И я Магометъ — его пророкъ». Величіе! Я люблю, когда темною зимнею ночью съ минарета раздается возгласъ муэцзина: — «Аллахъ экберъ!» Богъ великъ! Аллахъ «экберъ!» На какомъ язык вы скажете лучше?.. «Dieu est grand?» Не то. « ?» Не то… «Аллахъ экберъ!» А многоженство? О! я другъ многоженства! Я другъ таинственнаго стыдливаго сладострастья!..