Чтение онлайн

— Прежде было лучше въ Турціи, — началъ Исаакидесъ, не обращая никакого вниманія на поэзію доктора. — Прежде янычаръ подавалъ теб только платокъ, въ которомъ были завернуты пуля и золотая монета. «Выбирай!» Ты вынималъ, давалъ ему золото, и онъ становился твоимъ защитникомъ. А теперь? Теперь кто спасетъ отъ грабежа чиновниковъ и судей, отъ жандармовъ, которые отнимаютъ у селянина послднюю курицу и послдняго барана и говорятъ еще: — Дай мн дишь-параси, зубныя деньги. Сколько я зубовъ истеръ у тебя въ дом, оттого, что много жевалъ! Въ селахъ еще грабятъ народъ по-янычарски, въ городахъ — по новымъ методамъ. Что вы скажете, почтеннйшій нашъ докторъ, на это? Вы человкъ вдь воспитанный въ Италіи… За нашъ простой разумъ піастра не даете и судите дла подобныя иначе, возвышенне… Просвтите насъ…

Это послднее обращеніе Исаакидеса къ доктору Коэвино было искрой для гнва, уже давно накопившагося въ душ доктора. Коэвино вообще ненавидлъ Исаакидеса. За что? За многое. За то, что онъ эллинскій патріотъ и говоритъ часто «глупыя, свободолюбивыя фразы», за то, что неопрятенъ, за то, что криво и гадко выбриваетъ себ подъ длиннымъ носомъ промежутокъ между усами, — за все! за все!.. Еще прежде разъ, у Благова на обд (разсказывали люди въ Янин), Коэвино вскочилъ изъ-за стола и переслъ на другое мсто, гораздо ниже, чтобы не быть противъ Исаакидеса, и когда Благовъ его дружески упрекалъ за этотъ скандалъ, Коэвино отвтилъ ему:

— О, мой добрый, благородный другъ! Простите мн… О, простите! Я такъ обожаю все изящное, все прекрасное, что предпочелъ ссть на нижній конецъ стола, откуда я во время обда видлъ противъ себя вашу красивую наружность. Я не могъ спокойно обдать, когда предо мной былъ этотъ глупый взглядъ, этотъ длинный носъ, эти пробритые усы, этотъ комическій патріотизмъ великой Эллады величиною въ кулакъ мой!

Исаакидесъ зналъ, что Коэвино и презираетъ и ненавидитъ его, но онъ не огорчался, считая доктора, какъ и многіе въ Янин, полупомшаннымъ; обращался съ нимъ всегда внимательно и вжливо, но любилъ дразнить его и, говоря съ нимъ какъ будто почтительно, насмшливо улыбался.

Это и я замтилъ, еще въ начал при встрч ихъ на остров.

Исаакидесъ съ улыбкой:

— Какъ вы, докторъ? Какъ ваше здоровье? Здорова ли кира Гайдуша? Ахъ, она здсь… Очень радъ!..

А Коэвино мрачно:

— Здоровъ. Хорошо. Благодарю!

Если бы ты могъ видть, что сталось съ докторомъ, когда Исаакидесъ обратился къ нему вдругъ съ такимъ ироническимъ вопросомъ. Онъ вздрогнулъ, и черные глаза его заблистали…

— Что я думаю? что я думаю объ этомъ? Ха! ха! ха! Я думаю, что турки хорошо длали, обращаясь съ греками жестоко… да! они прекрасно длали! О, о, о! Вы были лучше тогда, когда надъ вами вислъ всегда Дамокловъ мечъ… Тогда вы были идеальне, теперь вы низкіе торгаши, вы мошенники…

— Докторъ, прошу васъ, успокойтесь и умрьте ваши выраженія, — замтилъ ему г. Бакевъ серьезно.

— Нтъ! нтъ! я не умряю ихъ! — воскликнулъ докторъ, вставая и принимая угрожающій видъ. — Греки были лучше, когда надъ ними вислъ Дамокловъ мечъ…

— Постой, докторъ, — сказалъ ему отецъ, стараясь взять его за руку.

— Нтъ, — кричалъ Коэвино, отстраняя отца. — Нтъ! Греки были лучше, когда надъ ними вислъ Дамокловъ мечъ мусульманскаго гнва! А теперь? Теперь вы что? Вы ничтожные искатели вещественныхъ интересовъ. У васъ нтъ рыцарскаго воспитанія въ прошедшемъ… У васъ не было Байардовъ и Рогановъ…у васъ нтъ ни романтической чистоты, ни изящныхъ пороковъ… да! вы вс купцы, разносчики, продавцы бубликовъ, носильщики, сапожники, мерзавцы!.. Вамъ былъ полезенъ ужасъ; ваши чувства тогда были отъ страха идеальне… у васъ тогда по крайней мр было глубоко православное чувство… Вы за церковь, за Христа въ старину отдавали жизнь… Я матеріалистъ, я можетъ быть атеистъ, но я понимаю высоту христіанства… а теперь, когда турки перестали васъ бить и рзать, вы уже не строите монастырей; вы строите ваши національныя школы, гд оборванный оселъ-учитель (дуракъ! дуракъ!) кричитъ: «Эллада! Эллада!» Вы теперь не вруете, вы не бжите въ пустыню, не молитесь, рыдая… нтъ! вы лжете, обманываете, торгуете… вы какъ жиды грабите процентами турокъ, которые гораздо лучше, благородне васъ… Вы…

— Докторъ, — перебилъ Исаакидесъ красня, — вы гордитесь вашимъ воспитаніемъ… будьте-ка вжливе…

— Зачмъ? съ кмъ? противъ кого? — возразилъ Коэвино вн себя: — Противъ тебя, несчастный… тебя! тебя!.. ты первый фальшивыми расписками и незаконными процентами ограбить хочешь бднаго Шерифъ-бея, которому ты не достоинъ развязать ремень на обуви…

Исаакидесъ поблднлъ… и вс смутились крпко, слыша это; отецъ мой въ отчаяніи схватилъ себя за голову руками…

Тогда г. Бакевъ тоже всталъ съ ковра и обратился къ доктору очень строго и твердо.

— Г. Коэвино, — сказалъ онъ, — и я вамъ говорю, наконецъ, умрьте ваши выраженія… Вы грубо оскорбляете моихъ друзей. Я вамъ это говорю… Поняли вы? Это я… я!..

Коэвино поблднлъ; онъ взглянулъ нсколько разъ, весь вздрагивая, въ лицо г. Бакеву.

— Вы, г. Бакевъ? вы? Знайте же, что и отъ васъ… да! и отъ васъ мн нейдетъ принимать уроки хорошихъ манеръ. Да!.. прощайте. Лодку мн! лодку… Гайдуша! лодку!..

Бакевъ и за нимъ Исаакидесъ громко захохотали ему вслдъ.

Отецъ мой и Чувалиди звали доктора назадъ, умоляя его образумиться, но просьбы ихъ были тщетны! напрасно и я бжалъ за нимъ, по приказанію отца, до берега, повторяя ему: «Вернитесь, докторъ, вернитесь, отецъ мой проситъ васъ… Во имя Божіе просимъ васъ, вернитесь…» Все напрасно! онъ прошелъ грозно мимо всхъ слугъ и кавассовъ, которые съ удивленіемъ вскочили и слушали, какъ онъ кричалъ: «Лодочникъ! лодку мн! лодку!»

Гайдуша кинулась собирать свои вещи въ корзину. Но и она не поспла за докторомъ.

На берегу онъ нашелъ спорящихъ лодочниковъ, толкнулъ одного изъ нихъ ногой и самъ, вскочивъ въ лодку, закричалъ ему: «Вставай! бери весло!»

Напрасно я взывалъ къ нему: «докторъ милый нашъ, золотой докторъ… вернитесь…»

Онъ былъ уже далеко, и сама быстрая Гайдуша прибжала къ берегу съ корзиной слишкомъ поздно.

Безъ доктора вс стали скучне.

Г. Бакевъ, узнавъ отъ меня, что Коэвино ужъ далеко отплылъ отъ берега, презрительно пожалъ плечами и, обратившись къ отцу моему, сказалъ:

— Безумный и нестерпимый человкъ. Я всегда дивлюсь г. Благову, какъ онъ можетъ проводить съ нимъ такъ часто цлые вечера. Я очень радъ, что онъ убрался. Пусть играетъ музыка!

Но музыка не оживила никого. Самъ Бакевъ задумчиво молчалъ. Чувалиди говорилъ о какихъ-то длахъ съ Бостанджи-Оглу. Исаакидесъ опять отвелъ отца моего въ сторону и шепталъ съ нимъ…

Мн стало сперва жалко доктора, надъ которымъ вс смялись, потомъ грустно, а потомъ и страшно…

Я слъ за монастыремъ на камн и смотрлъ, какъ заходило солнце за гору, по ту сторону города, какъ темнло широкое озеро, въ которомъ утопили турки молодыхъ архонтиссъ и несчастную параману… Ахъ! горько! горько жить на этомъ свт!..

Все темнло и темнло… Музыка умолкла. Г. Бакевъ приказалъ готовиться къ отъзду.

Ударили съ крпости противъ насъ пушки… На минаретахъ въ город загорлись плошки… Я вспомнилъ, что у турокъ начался Рамазанъ.

— Когда бы скорй домой, въ теплое и тихое жилище… Отчего такъ грустно мн и страшно… отчего — не знаю!

Я бросился поспшно за г. Бакевымъ, чтобы не отставать отъ него и быть подъ его покровительствомъ.

Отецъ мой былъ тоже близко, и мы втроемъ сли въ первую лодку. Въ другой похали Чувалиди, Исаакидесъ съ докторскою Гайдушей и съ Маноли кавассъ-баши. Въ остальныхъ лодкахъ хали музыканты, слуги и старый, семидесятилтній кавассъ Ставри, тотъ самый, который въ двадцатыхъ годахъ сражался подъ начальствомъ Караискаки и такъ хорошо умлъ танцовать по-албански.