Чтение онлайн

Все это, конечно, онъ тотчасъ же передалъ г. Бакеву, который былъ очень радъ. Отецъ объяснилъ ему, что слово, сказанное имъ мимоходомъ сладкому, но самолюбивому портному Какачіо, принесло плоды. Онъ должно быть передалъ г. Бреше, что турки не очень испугались его угрозъ.

Черезъ часъ, дйствительно, послышался опять конскій топотъ. Это былъ полковникъ въ сопровожденіи Сабри-бея.

Увряю тебя, что мн стало жалко этого турка отъ всей души! Онъ мн показался добрымъ человкомъ; высокій, толстый, пожилой уже, тихій. Онъ медленно и опустивъ глаза поднялся мимо всхъ насъ на лстницу. Мы, конечно, поспшили тоже наверхъ, и Бостанджи-Оглу показалъ мн внутреннее окошко въ стн, изъ котораго была видна вся большая зала Благова.

Г. Бакевъ уже усплъ ссть величественно, какъ паша, на диван. Онъ едва приподнялся съ него, принимая Сабри-бея и бднаго полковника.

Толстый турокъ подошелъ къ нему, по-моему, съ большимъ достоинствомъ, не улыбаясь и не унижаясь, но, приложивъ руку къ сердцу, сказалъ печально и серьезно:

— Pardon, консулосъ-бей, pardon!..

Г. Бакевъ тогда попросилъ ихъ обоихъ ссть, и Сабри-бей началъ по-французски длинную и цвтистую рчь о трактатахъ и о взаимной дружб государствъ.

Полковникъ молчалъ.

Сабри-бей прибавилъ подъ конецъ вставая:

— Что касается до чауша, то онъ будетъ лишенъ должности и пробудетъ въ тюрьм столько, сколько вы желаете, г. консулъ. Это приказаніе его превосходительства Рауфъ-паши…

Г. Бакевъ отвчалъ на это:

— Мое желаніе, чтобъ этого человка простили. Проступокъ лица столь ничтожнаго не можетъ унизить насъ. Къ тому же онъ клянется, что ошибся. И старшіе боле его виноваты плохими распоряженіями… До свиданья…

Такимъ образомъ старанія отца способствовали тому, что русское консульство флага не спустило, что честь его была удовлетворена чрезъ мру, что бдный чаушъ былъ спасенъ и что досада и ненависть турокъ за событія этого дня обратились опять-таки больше на Бреше и Францію, чмъ на Бакева и Россію.

Репутація отца была составлена въ глазахъ Бакева; Чувалиди, кром того, говорилъ ему потомъ, что и турки его хвалятъ. Они говорятъ: «бдный Полихроніадесъ совтовалъ намъ утушить скоре. Онъ предвидлъ и зналъ, что Бреше оскорбитъ и пашу и диванъ-эффендиса Ибрагимъ-бея! Хорошій человкъ! Прямой человкъ Полихроніадесъ».

Вечеромъ отецъ радовался всему этому и сказалъ мн:

— Это все за доброе дло, которое я хотлъ сдлать этой бдной турчанк, меня благословилъ Богъ въ этотъ день. Я пошелъ больше для нея, а выигралъ и для себя. Учись этому, сынъ мой. Добро у Господа Бога не пропадетъ никогда!

Черезъ три дня посл этого пришла намъ изъ Тульчи ужасная всть. Домъ нашъ тульчинскій сгорлъ. Дядя писалъ отцу, что вещи успли почти вс спасти, но отъ зданія осталась только одна стна. Онъ писалъ также, что посл этого несчастія Петраки-бей сталъ опять настойчиве и даже, встрчаясь съ нимъ въ кофейняхъ или на базар, говоритъ ему: «Когда же вашъ эллинскій консулъ посадитъ васъ въ турецкую тюрьму за Полихроніадеса? Пора бы! У него теперь сгорлъ домъ, который я все сбирался конфисковать. Остается одна надежда на ваши деньги!» «Отвтилъ бы я ему на это, — писалъ дядя: — но если говорить правду, то надо обвинять и правительство; а я, ты знаешь, оскорблять теперь турокъ не могу, ибо сбираюсь купить землю для магазиновъ на берегу Дуная и хочу попробовать паровую мельницу построить. Турки же готовы все для меня сдлать, если я самъ перейду въ турецкое подданство. «Намъ такихъ образованныхъ людей нужно!» сказалъ мн самъ паша. Что мн длать, разсуди ты самъ? Одна надежда на твой пріздъ. Новый греческій консулъ нашъ личный мн врагъ, ибо я не хотлъ подписаться на томъ прошеніи, которое многіе изъ тульчинскихъ грековъ нашихъ подали на его предмстника. Человкъ онъ ничтожный и мстительный; а главное — жена его очень зла. На позоръ и всеобщій нашъ срамъ, вообрази себ, г. консулъ послалъ людей съ кавассомъ своимъ и музыкой выкапывать мачту съ греческимъ флагомъ, которая стояла у дома его предмстника для того, чтобы перенести ее къ себ въ домъ, желая оскорбить его! Удалилъ прежняго драгомана и писца, которые были люди очень полезные, и даже одного бднаго турка, который служилъ консульству врно уже нсколько лтъ. За что же? За то, что бдный Гуссейнъ пошелъ не спросясь провожать на пристань своего прежняго господина! Жаль старика Гуссейна; семейный человкъ, заслуженный, раненый! Изъ этой черты ты легко себ представишь, что за консула прислало намъ наше свободное Ромейское государство! Увы! когда оно было бы свободно отъ интригъ и низостей! При такомъ консул, при вражд его ко мн, какъ къ другу его предмстника, и при необходимости, въ которой я нахожусь, не ссориться съ турками, одно спасеніе — твой скорый пріздъ въ Тульчу. Иначе за добро мое ты заплатишь зломъ».

Отецъ такъ долго плакалъ, читая это письмо, что докторъ Коэвино, опасаясь за его больные глаза, послалъ за лкарствомъ.

И докторъ, и Гайдуша въ эту тяжелую минуту показали и отцу и мн очень много доброты. Докторъ серьезно придумывалъ, что бы такое посовтовать отцу и гд бы достать ему денегъ на поздку. Гайдуша радушно прислуживала отцу, приносила ему лкарство, ободряла его и, видя мое сокрушеніе о бдномъ отц и о разстройств длъ нашихъ, говорила мн ласково:

— Мужайся, мужайся, бдный Одиссей!.. Мужемъ будь, мальчикъ мой хорошій… Богъ великъ, помни!

И начинала мн разсказывать о другихъ людяхъ, какъ страдалъ тотъ или другой и какъ они опять поправились.

— Благодарю васъ, кира Гайдуша, — говорилъ я ей, — что вы насъ такъ утшаете.

И врь, мн всякій разъ становилосъ легче отъ ея словъ… Какъ огонь или желзо раскаленное была эта отчаянная женщина! Взглядъ ея, слова, — все у нея было крпкое, быстрое, жгучее!..

Докторъ тоже выражалъ свое состраданіе не одними словами: онъ одлся (конечно все-таки франтомъ и вовсе не спша) и пошелъ самъ отыскать Чувалиди, чтобы тотъ далъ отцу какой-нибудь хорошій, практическій совтъ. Чувалиди тотчасъ же пришелъ и успокоилъ отца. Они долго говорили одни и шопотомъ; я входилъ и выходилъ; отъ меня они какъ будто не скрывались, но я могъ разслышать только отрывки ихъ рчей. Поздне мн отецъ подробно разсказалъ, о чемъ у нихъ шла секретная эта бесда. Она шла все о тхъ же извстныхъ теб длахъ: о процесс отца съ Петраки Стояновичемъ, о перевод на имя отца векселей Шерифъ-бея, племянника благороднаго Абдурраимъ-эффенди, о совт, который давалъ отцу господинъ Благовъ еще въ Загорахъ, начать дло противъ Стояновича въ уголовномъ смысл у кади и по шаріату, о русскомъ драгоманат и проч.

Пока мы не получили извстія о тульчинскомъ пожар, отецъ не соглашался на соблазнительныя предложенія Исаакидеса. Исаакидесъ давалъ ему двсти золотыхъ лиръ задатка тотчасъ же и одну треть всей суммы посл взысканія съ Шерифъ-бея, если онъ пріобртетъ русское подданство или получитъ должность русскаго драгомана въ Янин и переведетъ тяжбу эту на свое имя. Отцу не хотлось впутываться въ такое сомнительное и нечистое дло. Шерифъ-бея онъ зналъ съ хорошей стороны; молодой человкъ этотъ былъ очень расточителенъ и преданъ кутежу, но очень добръ, откровененъ и любимъ многими христіанами, особенно низшаго класса. Его старая мать была благочестивая, хорошая христіанка, а онъ былъ по отношенію къ ней самый почтительный, любящій и послушный сынъ. Непріятно и совстно было безъ всякой причины и личной вражды способствовать разоренію такого хорошаго человка. О тяжб Исаакидеса отзывался дурно не одинъ только капризный и страстный Коэвино, многіе другіе яніоты говорили, что кром незаконно большихъ процентовъ, вписанныхъ въ капиталъ, кром неслыханнаго роста всей суммы, въ числ расписокъ у Исаакидеса есть еще дв или три, которыя онъ долженъ былъ возвратить бею и не возвратилъ посредствомъ какой-то очень грубой воровской уловки.

Правда, другіе утверждали, что это клевета враговъ, что это выдумки нкоторыхъ эллиновъ, противъ политики которыхъ Исаакидесъ писалъ анонимныя корреспонденціи въ аинскихъ газетахъ. Эти защитники Исаакидеса говорили, что его тяжба нейдетъ впередъ, потому что Чувалиди, предсдатель торговаго суда, взялъ съ бея хорошую взятку. «Есть разбойники въ горахъ, прибавляли эти люди; но это т разбойники, которые ходятъ въ звонкихъ сапогахъ и стучатъ на весь свтъ, они не такъ страшны, а есть другіе разбойники боле опасные; они носятъ мягкіе чарухи 44 … Ихъ не слышно. Чувалиди носитъ чарухи и сидитъ спокойно на широкомъ диван европейски устроеннаго судилища».

Отецъ не зналъ, кто праве, враги или друзья Исаакидеса… Но во всякомъ случа ему мало было охоты начинать новыя дла. «Я хочу, наконецъ, отдохнуть, говорилъ онъ, и часто завидую тмъ бднымъ людямъ въ Загорахъ нашихъ, которые искали на чужбин малаго и давно уже успокоились въ родномъ сел. Они сидятъ теперь у церкви подъ платаномъ, наслаждаются здоровьемъ, женятъ дтей своить и играютъ съ внучатами, а я?.. Я боленъ, старъ, хлопочу и тоскую по родин»…

Однако тяжба Шерифъ-бея иное дло, и вовсе иное — русскій драгоманатъ. Богъ знаетъ еще, откроютъ ли консульство русское въ Тульч и когда откроютъ, а состоять подъ русскимъ покровительствомъ въ Янин и помогать политик русской было бы отцу очень пріятно. Поэтому онъ не только не мшалъ Исаакидесу трудиться для доставленія отцу драгоманства, но и самъ онъ (если помнишь), на лодк ночью пробовалъ, хотя и тщетно, заводить объ этомъ исподволь рчь съ г. Бакевымъ.

Отецъ былъ также согласенъ съ Исаакидесомъ вотъ въ чемъ. Поступить въ драгоманы, по мннію Исаакидеса, надобно было именно теперь, при Бакев; Благовъ самъ принять новаго драгомана можетъ быть и не согласится; его взглядъ на это неизвстенъ, имть вліяніе на него трудне, чмъ на Бакева; онъ иногда на зло не сдлаетъ чего-нибудь, если замтитъ, что имъ хотятъ явно руководить. Однажды Исаакидесъ очень наскучилъ ему просьбой дать въ другое русское консульство хорошую рекомендацію одному священнику, который узжалъ изъ Эпира. Благовъ разсердился и написалъ такъ. «Рекомендую вамъ отца Савватія. Онъ священникъ. Больше я про него ничего не знаю. Разв только то, что онъ очень дурно служитъ литургію, спшитъ, шаркаетъ туда-сюда по церкви и вовсе неприлично иногда оборачивается и выглядываетъ на паству изъ царскихъ дверей». «Что съ нимъ длать?.. говорилъ Исаакидесъ отцу. Принять онъ можетъ быть и васъ не согласится, но удалить именно васъ ему будетъ, конечно, трудно. Попробуемъ!» «Попробуемъ!» говорилъ и отецъ самъ съ собою. «Драгоманство не обяжетъ меня вмшаться непремнно въ тяжбу Шерифъ-бея, но можетъ стать для меня великою опорой противъ болгарина Стояновича и негодяя Хахамопуло… Не говоря уже объ удовольствіи помогать Благову въ мстной политик, когда придется».