Чтение онлайн

Событія послднихъ дней, исторія чауша и помощь, которую отецъ оказалъ консульству въ конак, еще боле укрпили въ немъ желаніе стать русскимъ драгоманомъ. Онъ уже мечталъ продать свой тульчинскій домъ и магазины, передать вс торговыя дла на Дуна дяд или вовсе оставить ихъ, нанять квартиру въ Янин, перевезти сюда мать и бабушку Евгенку изъ села и предпринять какіе-нибудь обороты въ самомъ Эпир или разв-разв въ сосдней хлбородной ессаліи. Пусть ищутъ его оба Стояновичи, Петраки и Марко-бей! Въ Тульч у него нтъ русскаго консула, а только греческій. Здсь у него будутъ и греческій консулъ на защиту подданнаго свободной Эллады, и русскій, на поддержку своего драгомана; вмст они будутъ всесильны. Въ Тульч предсдатель тиджарета, болгаринъ Марко-бей Стояновичъ, личный врагъ и родной братъ противной тяжущейся стороны; здсь у него предсдателемъ того же торговаго суда загорецъ, товарищъ дтства и другъ, хитрый, умный Чувалиди! Пустъ попробуютъ отсюда вытребовать его на Дунай, если онъ будетъ драгоманомъ! Пусть назначаетъ Петраки Стояновичъ себ въ Янин эпитропа, повреннаго, кого хочетъ и какъ знаетъ!.. Пусть его судятъ съ нимъ здсь!..

Отецъ отъ этихъ мыслей очень повеселлъ было за послдніе дни. Шутилъ со мной, съ Гайдушей, съ докторомъ, написалъ матери длинное и радостное письмо и все повторялъ: «Эта бдняга старая, мать чауша, счастье мн принесла въ длахъ. Если я буду драгоманомъ, сдлаю ей подарокъ. Одиссей, скажи мн, что подарить приличне турчанк? Скажи, что мн ей подарить?»

Письмо дяди разстроило всю эту радость. Надо хать скоре въ Тульчу. Денегъ мало, сынъ не устроенъ, погода вдругъ началась зимняя, дождливая; глаза болли, съ семьей не простился, драгоманомъ еще не признанъ! Быть можетъ надо будетъ на Дуна или въ Константинопол дать что-нибудь не малое тому или другому лицу. Соперникъ болгаринъ такъ вліятеленъ, такъ богатъ и такъ ловокъ! Быть можетъ даже придется уступить и помириться на половин, заплатить хоть часть небывалаго долга. Что теперь длать? что предпринять? гд деньги на дорогу занять? кто дастъ? Домъ заложить янинскій или загорскую землю бабушки? Боже! неужели и до этого дойти посл столькихъ работъ, трудовъ многолтнихъ, лишеній и одиночества на чужбин, вдалек отъ дорогой и доброй жены, отъ дома, отъ родины, отъ сына единственнаго?

— Погибель моя! дитя мое, погибель моя! — говорилъ бдный отецъ и, облокотившись на столъ, плакалъ.

А я плакалъ, слушая, еще горче его…

Глаза стали хуже болть.

— Ослпнешь, отецъ! — говорилъ я ему.

— Ослпну, дитя мое, ослпну!.. — отвчалъ отецъ.

Боже! Боже мой!.. Ни на какой ступени общественной нтъ спокойствія людямъ въ этомъ живомъ свт… Землю ли ты пашешь, торгуешь ли ты, царствомъ ли правишь — горе ждетъ тебя, какъ дикій зврь въ логовищ своемъ, чтобы растерзать твое сердце въ куски…

Дай Богъ здоровья хитрецу Чувалиди! Онъ устроилъ тогда дла наши.

Каковъ бы онъ ни былъ, какова бы ни была его разбойничья обувь, а я не могъ иногда не благословлять его, видя, какъ онъ скоро осушилъ слезы моего добраго отца…

Поздне изъ этого добра вышло худо и намъ и еще больше другимъ. Но разв есть добро безъ худа въ этой тщет тщеты, въ которой мы боремся вс до гроба!

Итакъ отецъ разсказалъ Чувалиди все откровенно и подробно: о предложеніяхъ Исаакидеса, о своемъ разговор на лодк съ г. Бакевымъ, о драгоманств, о совт г. Благова (еще въ Загорахъ) насчетъ русскаго паспорта и уголовнаго суда противъ Петраки-бея и Хахамопуло. На это Чувалиди отвчалъ ему такъ:

— Г. Благовъ очень умный молодой человкъ и, несмотря на молодость свою, хорошо понимаетъ и страну и свои обязанности; но и онъ можетъ иногда ошибаться. Уголовный судъ — это ошибка. Нтъ примра, чтобы въ Турціи такого рода тонкіе уголовные процессы ршались бы чмъ-нибудь. Другое дло убійство, грабежъ, драка… Эти преступленія еще судятся… Но я желалъ бы знать, какой это русскій консулъ найдетъ врное средство выиграть въ Турціи уголовную тяжбу противъ Марко-бея, предсдателя тиджарета, и его брата, Петраки-бея? Благовъ говоритъ, что будущій тульчинскій консулъ можетъ дйствовать посредствомъ ловкости и дружбы съ кади. Но во-первыхъ консула тамъ еще нтъ; а во-вторыхъ надо полагать, что турки, за малыми исключеніями, боятся сближаться дружески съ иностранцами; они боятся своего начальства, боятся доносовъ, стыдятся своего незнанія европейскихъ обычаевъ, боятся проговориться… Кади тульчинскій, какъ и вс другіе кади и моллы, знаетъ, что они на мст долго не остаются. Что ему любезность консула, когда Петраки-бей ему взятку дастъ? Онъ спшитъ нажиться. Положеніе этихъ людей тоже не легкое. Люди они семейные, привыкли имть по нскольку женъ. А тутъ перезды съ мста на мсто. Правительство само разорено и въ платежахъ не всегда аккуратно; это не то, что Россія или Англія, гд общество стоитъ на прочныхъ основахъ. Жизнь турецкихъ судей и чиновниковъ въ этихъ отношеніяхъ тяжка, страданія турокъ теперь быть можетъ нердко глубже нашихъ, но ими никто не интересуется. Что кому за дло до бдности и разоренія турецкихъ семействъ, до ихъ домашнихъ горестей?.. Войди ты въ жилище кади, ты увидишь опрятность, нкоторое изящество, потребность даже роскоши… Какъ же удовлетворить этому? На любезности консуловъ шелковыхъ шубокъ на рысьемъ мху тремъ женамъ не сошьешь, черкешенку имъ въ помощницы не купишь. Чубуки съ янтарями и серебряныя чашечки для кофе не заведешь! А Петраки-бей даетъ и на шубку, и на чубукъ, даже на черкешенку… Онъ самъ отыщетъ ему даже эту черкешенку! И турки, мой другъ, люди, и у нихъ есть душа, желанія, нужды и горести! Что жъ длать! Вотъ теб и уголовный судъ. Быть драгоманомъ русскимъ? это дло другое. Достигни этого, и тогда Исаакидесъ дастъ теб, по крайней мр, 200 лиръ золотыхъ, теперь же. Положимъ, дло его не совсмъ чисто; есть подозрніе, что нкоторыя расписки украдены имъ у бея. Но теб что до этого за дло? Ты этого знать не обязанъ. И много ли длъ въ торговомъ суд такихъ, чтобъ одинъ былъ чисть, а другой вовсе нечистъ? Мн, какъ предсдателю тиджарета, тоже нтъ до этого дла. Я, конечно, насколько позволяетъ мн законъ, буду защищать бея, ибо консулы завели обычай и въ правомъ, и въ неправомъ дл защищать своихъ подданныхъ. На насъ, турецкихъ чиновникахъ, поэтому лежитъ прямая обязанность сколько возможно отстаивать права турецкихъ подданныхъ противъ иностранныхъ. Консулы хвастаются другъ передъ другомъ количествомъ процессовъ, которые они выиграли неправдой. Турція — это для нихъ арена самоуправства и молодечества и больше ничего. Ты знаешь, что длаютъ французскіе консулы? Или лучше сказать, чего только они не длаютъ? Итакъ мн дла нтъ до вашихъ сдлокъ съ Исаакидесомъ; будучи судьей, я свидтелемъ быть не могу. Тебя я люблю и вижу твое горе. Возьми деньги съ Исаакидеса, переведи тяжбу съ Шерифъ-беемъ на себя и будь покоенъ. Если Исаакидесъ впослдствіи проиграетъ дло — ты тхъ денегъ не потеряешь, которыя возьмешь съ него въ задатокъ теперь. Не выиграешь лишь той части, которую выдалъ бы теб Исаакидесъ при взысканіи съ бея всего. Что касается до Петраки-бея, то въ соглашеніе съ нимъ не входи и ничего ему не уступай и не плати теперь. Достань себ мсто русскаго драгомана, возьми 200 лиръ съ Исаакидеса, возьми отпускъ и позжай скорй въ Тульчу. Я теб дамъ письмо къ одному жиду, банкиру въ Константинопол, которому, я знаю, много долженъ тульчинскій теперешній паша. Онъ приметъ тебя хорошо, и съ рекомендаціей этого жида ты иди къ паш смло. Онъ будетъ на твоей сторон, сколько есть силъ. Вотъ теб еще совтъ. Въ сношеніе съ Петраки не входи, а если будетъ очень трудно, дай Марко-бею, его брату, предсдателю тиджарета, хорошую взятку. Это все-таки облегченіе.

Когда Чувалиди это сказалъ, отецъ мой говорилъ, что онъ вскочилъ отъ изумленія на диван.

— Какъ брату родному противъ брата дать взятку? Но вдь они не въ ссор, и вс дла у нихъ вмст?

А Чувалиди, сказывалъ отецъ, какъ демонъ улыбался и смотрлъ на него…

— Дай взятку Марко-бею, — повторилъ онъ, — не очень большую; лиръ тридцать, сорокъ, не самъ, а черезъ кого-нибудь, для того чтобы дали теб честное слово хоть годъ одинъ тебя не трогать и дать теб поправиться. Надо поставить и себя на ихъ мсто. Они не въ ссор между собой, ты говоришь? Тмъ лучше. Они посовтуются между собою по-братски. Жить у нихъ есть чмъ, слава Богу. Зачмъ же имъ спшить? Какая выгода? «Вотъ, скажутъ они про тебя, дуракъ, еще платитъ сверхъ того, что мы съ него посл возьмемъ!» Подумаютъ и о томъ, что ты русскій драгоманъ теперь и что теперь съ тобой трудне бороться. А ты дай взятку, братья подлятся быть можетъ, ты же отдохни и прізжай сюда назадъ. Все легче такъ, чмъ итти на соглашеніе; за что же? Меньше 500 лиръ они не возьмутъ.

Такими рчами этотъ хитрецъ нашъ загорскій оживилъ, воскресилъ отца.

Отецъ обнималъ его, а Чувалиди былъ самъ очень тронутъ и говорилъ: «Что жъ длать, другъ! свтъ такой!»

Теперь затрудненіе главное было за г. Бакевымъ. Отецъ попросилъ было доктора итти къ нему и помириться для его пользы. Но докторъ затопалъ, закричалъ: «Нтъ, никогда, никогда! Бакевъ слишкомъ ничтоженъ, чтобы я могъ предъ нимъ смириться. Это не Благовъ! Нтъ! Никогда».

Что было длать? Пошелъ отецъ самъ къ Исаакидесу, и съ Бакевымъ все тотчасъ же устроилось. Къ счастію Исаакидесъ не зналъ ничего еще ни о томъ, что домъ нашъ въ Тульч сгорлъ, ни о томъ, что отецъ самъ сбирается на Дунай. Конечно, отецъ ничего ему не сказалъ; иначе онъ далъ бы меньше. Теперь, считая отца въ самомъ хорошемъ положеніи, онъ съ радостію согласился дать ему 200 лиръ тотчасъ же, какъ только увидитъ, что Бакевъ сообщилъ въ Порту бумагу о назначеніи отца драгоманомъ русскимъ. Исаакидесъ сказалъ: «Я самъ пойду просить объ этомъ г. Бакева». И тотчасъ же пошелъ, предлагая отцу подождать его въ кофейн. Бакевъ согласился; но затрудненіе вышло неожиданное изъ Порты.

Паша отвтилъ на бумагу Бакева, что Порта Полихроніадеса эллинскимъ подданнымъ признать не можетъ, и потому, какъ турецкому подданному, Полихроніадесу необходимо вытребовать особый фирманъ изъ Константинополя для признанія его драгоманомъ.

Опятъ мученье и хлопоты.

Тутъ и мн пришлось бгать по разнымъ мстамъ, потому что дождь полился проливной и отцу моему Коэвино запретилъ выходить нсколько дней, чтобы не испортить глаза на дорогу.

Я внимательно выслушивалъ приказанія отца и исполнялъ ихъ съ величайшею точностью… Я видлъ, что отецъ былъ доволенъ мною.

Трудно было. Бакевъ сердился на пашу; и это отчасти сдлало намъ пользу, потому что онъ горяче взялся отъ досады за дло. Онъ говорилъ: «Я покажу паш, что я значу».

Исаакидесъ совтовалъ, напротивъ, не горячиться; онъ находилъ, что можно ужъ и не слишкомъ спшить.

«Напишите въ Константинополь», говорилъ онъ Бакеву.

А намъ нужно было, напротивъ того, именно спшить… Признаться Бакеву о пожар? Быть можетъ онъ Исаакидесу скажетъ. Просить: «не говорите?» «Почему?» Подозрнія будутъ, недовріе. Просили Чувалиди хлопотать въ Порт; но онъ отказался ршительно и сказалъ: «Нтъ, этого я не могу». Но совтъ опять хорошій далъ, чтобы г. Бакевъ, по крайней мр, выхлопоталъ у паши такого рода согласіе: обозначить отца въ бумаг отъ консульства просто загорскимъ уроженцемъ, не упоминая о подданств. Исаакидесъ опять уговорилъ Бакева. Бакевъ написалъ новую бумагу и частнымъ образомъ послалъ предложить паш, чтобы старая была возвращена и сочтена, какъ говорится по международному праву, «nulle et non avenue». Паша колебался. Мы не знали, что длать.

Можно было бы доктору пойти къ Абдурраимъ-эффенди и просить его ходатайствовать черезъ друзей въ Порт. Но отецъ находилъ, что это уже слишкомъ подло и жестоко дйствовать по этому длу черезъ дядю, когда цль всхъ хлопотъ есть переводъ на имя наше тяжбы Исаакидеса съ Шерифъ-беемъ, который ему замнялъ сына и который его очень любилъ. «Нтъ у меня на это сердца», говорилъ отецъ. И противъ доктора было стыдно.

Разъ утромъ встали; я сталъ говорить съ Гайдушей объ этихъ затрудненіяхъ (конечно не обо всемъ; о дл Исаакидеса и Шерифъ-бея я тогда почти и не зналъ ничего, а только о пожар и о драгоманат, который намъ былъ бы полезенъ). Гайдуша сказала:

— Не бойся, Богъ великъ. Скажи-ка еще разъ поясне, чего хочетъ отецъ?

Я сказалъ съ точностью о греческомъ и турецкомъ подданств, и фирман, и колебаніяхъ паши.

Гайдуша сейчасъ же пошла въ гаремъ Ибрагимъ-бея, зятя паши. Тамъ служила по найму одна арабка, старая пріятельница Гайдуши. Она прежде была рабою другого хозяина, убжала отъ него, нуждалась, боялась наказанія, и Гайдуша долго скрывала ее у доктора въ дом, кормила и свела потомъ во французское консульство, гд ее приняли подъ защиту и освободили вовсе изъ рабства.