Чтение онлайн

— Я все сдлаю, — сказала Гайдуша уходя.

Черезъ два-три часа она возвратилась изъ гарема съ тріумфомъ. Дочь паши взялась попроситъ мужа о признаніи отца драгоманомъ безъ обозначенія подданства въ бумаг.

Отецъ отдыхалъ, когда она принесла эту радостную всть. Но мы съ докторомъ посадили энергичную хромушку и заставили подробно разсказывать, какъ она это дло обдлала. И она разсказала намъ все.

— Я взяла цлый узелъ тхъ маленькихъ апельсиновъ, которые намъ прислали изъ Корфу. Потомъ зашла въ англійское консульство и отъ имени доктора попросила у самого консула большой букетъ лучшихъ его цвтовъ. Онъ веллъ мн нарвать, сколько хочу. Оттуда я пошла прямо на кухню къ своей арабк. Она мн очень обрадовалась. Я отдала ей букетъ и апельсины и сказала: «Эти фрукты, которые намъ присланы издалека и зовутся мандаринами, докторъ Коэвино посылаетъ съ большими поклонами Ибрагиму-эффенди. Цвты также онъ посылаетъ ему, какъ рдкость въ это время года и потому, что бей любитъ все прекрасное».

— Браво, браво! — кричалъ докторъ и рукоплескалъ ей.

Гайдуша продолжала:

— Арабка отнесла все дочери паши, возвратилась съ благодарностью и сказала: «У нея жена Мухасе-беджи въ гостяхъ сидитъ; она критская и по-гречески знаетъ». Потомъ арабка стала смяться, а я говорю ей: «Не смйся, голубка, душа моя болитъ!» Она спрашиваетъ: «Отчего, глупая, имешь ты такую печаль?» Я тогда говорю: «Есть у доктора другъ, загорецъ, г. Полихроніадесъ; онъ живетъ у насъ теперь въ дом и глазами страдаетъ. У него на Дуна домъ сгорлъ, а его паша драгоманомъ русскимъ признавать не хочетъ. И онъ плачетъ и сынокъ молодой плачетъ… Вотъ печаль моя». Арабка говоритъ: «Подожди». И пошла туда. «Иди, говоритъ, тебя зовутъ. Я сказала, что ты псни знаешь хорошія». Пошли мы. Сидитъ дочь паши, важная, хотя и рябоватая, но пріятная очень женщина; воздухъ отъ нея такой пріятный ветъ. Одта по-домашнему, просто; а рядомъ съ ней Мухасе-беджидина красуется. Молоденькая, волосики какъ у мальчика остриженные съ боковъ, носикъ какъ у канареечки и голосокъ какъ у соловья… И одта, одта! Въ настоящій шелкъ небеснаго цвта. Съ длинными двумя хвостами на широкихъ шальварахъ. А на головк три завздочки изъ алмазовъ трясутся. «Ба, — думаю я, — нашелъ себ нашъ Мухасе-беджи сокровище!» И веселая такая; все говоритъ и все смется. Пашапула погорде; больше молчитъ и стьдится. А та, критская, сейчасъ мн по-гречески: «Это ты хорошія псни знаешь? Пой, чтобы намъ веселе было». Я говорю: «Что прикажете?» Она по-турецки у пашапулы спросила; та говоритъ: «Что знаетъ. Хорошее». Я стала прямо противъ пашапулы и запла:

И пою, и пою.

Дочь паши улыбается. «Еще!» — сказала Мухасе-беджидина. Я еще пою. — «Еще». — Я еще. — «Ну, довольно, говоритъ сама пашапула, — отдохни, сядь». Я не сажусь. Она опятъ: «Сядь». Я сла на полъ. «На стулъ сядь». Я говорю: «Не могу на стул я при такихъ султаншахъ сидть. Этого слова и не говорите мн!» Посидли. Велла она арабк мн кофе дать. Арабка говоритъ: «Она и сказки знаетъ». А Мухасе-беджидина вдругъ закрылась рукой, засмялась и спрашиваетъ: «А докторъ отчего не женится?» Пашапула ей: «Бракъ, бракъ!» (оставь, оставь это). А та припала къ ней на плечо, умираетъ отъ смха. «Нтъ, скажи, отчего твой докторъ не женится?» Я говорю: «Не нравятся ему двицы здшнія. Онъ все жалетъ, что онъ не турокъ; онъ говоритъ: турчанки благородне нашихъ, воспитанне, нжне… У нашихъ руки грубы». — «Смотри, смотри!» говоритъ Мухасе-беджидина. А пашапула ей: «Переведи по-турецки, что она говоритъ». И когда та ей перевела, пашапула тоже покачала головой и сказала: «бакъ! бакъ! Смотри, — какія слова!» Такъ я ихъ долго занимала и веселила. А потомъ арабка моя говоритъ имъ: «Она другихъ веселитъ, а сама печаль о друзьяхъ иметъ». И разсказала имъ о киръ-Йоргаки. Пашапула пожала плечами и сказала съ гримасой: «Я такія вещи почемъ знаю!» Я говорю арабк: «Ты зачмъ это сказала? Госпожа гнвается теперь». Начали он тогда по-турецки скоро, скоро говорить и об госпожи и арабка. Я сижу и не понимаю ничего. Подъ конецъ пашапула говорила что-то Мухасе-беджидин долго, и толковала ей, и глаза у нея заблистали, и щеки зарумянились. И послднія ея слова и я даже поняла. «Скажи ей это по-ромейски. Хорошо, хорошо!» Мухасе-беджидина перевела. «Вотъ теб что Ханумъ-эффенди говоритъ. Отчего жъ вы, христіане, отъ насъ помощи просите? Вдь вы говорите, что турки вс злые и жестокіе… Отчего?» Я говорю: «Простите. Это не такъ!» — «Какъ не такъ?» — «Не такъ!» — «А какъ?» — «А вотъ какъ: когда я еще маленькой была, отецъ мой простымъ носильщикомъ былъ. Случился неурожай въ нашихъ селахъ, голодъ. Потомъ собрали и хлба и денегъ. А пришлось такъ, что мать моя три дня не ла. Пріхалъ простой турецкій солдатъ въ село. — «Хозяйка, — говоритъ онъ матери, — что ты лежишь? Вставай. Жарь мн курицу. Да что съ тобой? Отчего ты такъ крпко подпоясалась?» Мать ему сказала: «Я три дня не ла!» Тогда онъ изъ своего мшка вынулъ хлбъ большой, отдалъ ей и сказалъ: «Больше нтъ у меня», и самъ голодный ухалъ. Тогда мать говорила мн: «Ахъ, дочка, дочка! добре добраго турка нтъ человка другого! За ихъ доброту видно Богъ и Девлетъ ихъ сохраняетъ такъ долго!» Это разъ, говорю я, а другое то, что я у доктора Коэвино давно живу, который турокъ больше уважаетъ, чмъ христіанъ, и я отъ него много просвтилась. Человкъ онъ учености не здшней, а европейской, извольте хотя бы у вашихъ спупруговъ, у беевъ спросить». Кончила я. А Мухасе-беджидина птичка по-турецки запла, и пашапула улыбалась, слушая ее. Потомъ отпустили он меня ласково, и дочь паши общалась попроситъ мужа за киръ-Йоргаки. Арабка проводила меня и сказала: «Заходи чаще. Он тебя хвалятъ и говорятъ: Разное, разное — знаетъ эта женщина!» Вотъ какъ я сдлала!

Такъ кончила Гайдуша свой разсказъ, и мы съ докторомъ опять рукоплескали ей.

Отецъ проснувшись узналъ отъ насъ все; онъ былъ и радъ, и благодарилъ Гайдушу много за ея труды, но врить успху не хотлъ.

— Нтъ мн добраго часу ни въ чемъ въ этотъ разъ! — говорилъ онъ вздыхая. — Ошибся я, когда думалъ, что старая мать чауша принесла мн удачу!

Мы вс старались его утшить.

Пашапула, однако, сдержала свое общаніе. На другой же день паша, увидавъ Чувалиди, спросилъ у него объ отц:

— Ты знаешь его?

— Онъ соотчичъ мн, изъ одного села, — отвчалъ Чувалиди.

— Хорошій человкъ?

— Человкъ тихій, — сказалъ Чувалиди.

— Ссоръ въ судахъ и дерзостей не любитъ?

— Нтъ, не любитъ.

— Это главное въ драгоман. А то они хуже консуловъ дерзки и горды становятся, когда ихъ консулы изъ грязи поднимутъ. А каковъ онъ съ политической стороны?..

Чувалиди на это отвчалъ смясь:

— Меня, паша-эффенди, считаютъ вс вашимъ шпіономъ и потому при мн остерегаются. Я не знаю, какія мннія у Полихроніадеса. Знаю только, что онъ въ длахъ худыхъ и опасныхъ, кажется, замшанъ никогда не былъ. Впрочемъ поручителемъ я ни за кого быть въ политик не берусь.

Паша засмялся и веллъ признать отца моего драгоманомъ.

Въ тотъ же вечеръ Исаакидесъ далъ отцу моему двсти лиръ и вексель на Рауфъ-бея. О пожар и о скоромъ отъзд отца онъ все еще и не подозрвалъ ничего, и когда отецъ сказалъ ему, что не такъ-то пристойно будетъ новому драгоману начинать службу съ защиты собственнаго процесса въ торговомъ суд, Исаакидесъ сказалъ: «Это правда; это вы хорошо говорите. Подождемъ дв недли! Сказать и то, что такъ какъ Благову не будетъ охоты удалитъ васъ, потому что онъ васъ любитъ, то при немъ будетъ и лучше для тяжбы, онъ защищать дла уметъ, разумется, искусне, чмъ бдный м-сье Бакевъ. У Бакева одно слово: «это возмутительно!» А толку мало; хоть онъ и другъ мн: «но Платонъ другъ, а истина еще мн миле!»

Такъ успокоился Исаакидесъ; и мы съ отцомъ тоже спокойне взялись тогда за мое устройство въ Янин и за приготовленіе къ отъзду на Дунай.

Вс страданія отца и вс заботы его о тяжбахъ, о нуждахъ, о торговл нашего дома не могли, однако, заставить его на мигъ забыть о моемъ устройств въ Янин, то-есть о такомъ устройств, которое могло бы быть и надежно и безвредно для моей нравственности.

О дом г. Благова отецъ въ первые дни запретилъ и думать. Образъ жизни въ русскомъ консульств казался ему слишкомъ открытымъ и шумнымъ для той ученической и трудовой жизни, которой и долженъ былъ (да и самъ хотлъ отъ всего сердца) предаться.

О самомъ Благов отзывался хорошо не одинъ только Коэвино, но очень многіе.

Люди говорили, что политики его еще нельзя было ясно понять въ теченіе какихъ-нибудь четырехъ мсяцевъ его службы въ Эпир. Замчали вс, однако, что онъ сразу умлъ очень понравиться паш, и вотъ по какому, можетъ быть и ничтожному, поводу.

Г. Благовъ очень любитъ простой народъ. «Онъ, кажется, демократъ» (такъ говорили наши греки; но они ошибались).

Разъ было гулянье за городомъ. Народу было много. Благовъ пришелъ туда съ Бакевымъ, съ Коэвино, съ Бостанджи-Оглу и нсколькими другими гостями; съ двумя кавассами, со слугами, разодтыми по праздничному, въ золотыя куртки и фустанеллы чистыя какъ снгъ; съ коврами разноцвтными, съ чаемъ, русскимъ самоваромъ, фруктами и виномъ; самъ расфранченный по-русски въ бархаты и выпустивъ красную шелковую рубашку поверхъ шальваръ. Веллъ разостлать ковры въ тни; послалъ за музыкой, выбралъ лучшихъ юношей изъ толпы, чтобъ они плясали около него албанскія пляски. Молодцы пили вино, пли и плясали во здравіе консула; г. Благовъ пилъ свой чай и кофе съ друзьями на коврахъ. Пришелъ старикъ Хаджи-Сулейманъ (тотъ самый дервишъ съ алебардой, который меня напугалъ); Благовъ посадилъ его съ собой на коверъ, угощалъ его чаемъ и далъ ему свжую розу подсунуть на виск подъ колпакъ.

Народъ весь, и христіане, и турки, и евреи, вс радовались на благородное консульское веселье. Составила вся толпа широкій, преширокій кругъ; передніе посли на землю, чтобы заднимъ не мшать смотрть, и полиція турецкая сидла тутъ же и веселилась.

Говорятъ, что это было прекрасно!

Прохалъ тоже по дорог около этого мста г. Бреше съ женой; оба верхами. Заптіе тотчасъ же въ испуг повскакали; встали и христіане нкоторые; но г. Благовъ сказалъ громко своимъ кавасамъ:

— Скажите имъ, чтобъ они сидли смирно и веселились, когда я тутъ.

Такъ злой французъ и прохалъ мимо, замченный только на минуту. Хотлъ, кажется, и австрійскій консулъ, бдный, показаться народу. Вышелъ толстякъ съ женой и шестью дтьми своими. Такъ они и прошли, никто на нихъ и не взглянулъ даже. Только одна старуха сказала: «Вотъ какъ эту франкису, католичку эту, благословилъ Богъ! сколько дтей! А у твоей дочери ни одного нтъ».

Все такъ было мирно и весело. Немного было испортилось дло на минуту, но г. Благовъ и то поправилъ сейчасъ же. Одинъ пожилой грекъ, который долго жилъ въ Египт и умлъ танцовать по-арабски, закричалъ изъ круга дервишу Хаджи-Сулейману, не хочетъ ли онъ вмст проплясать.

Хаджи-Сулейманъ былъ родомъ феллахъ. Онъ согласился и сталъ съ греками плясать. Разбгались они и сбгались по-арабски долго; потомъ грекъ, желая, по глупости своей, надъ столтнимъ дервишемъ позабавиться, толкнулъ его; тотъ ему отвтилъ, и началась борьба. Грекъ былъ роста большого, силенъ и лтъ не старше пятидесяти; онъ шутилъ, но дервишъ сердился и начиналъ уже драться крпко, видя, что не можетъ одолть грека. Г. Благовъ тотчасъ же понялъ, что такого рода игры не удобны предъ толпою разноврною, разнородною. Когда грекъ повалилъ дервиша, Благовъ закричалъ ему по-гречески: «брось его, дуракъ; чему ты обрадовался? Что поборолъ столтняго старца! Попался бы ты ему лтъ двадцать тому назадъ, онъ показалъ бы теб, каковъ онъ былъ прежде!»