Чтение онлайн

Грекъ нашъ вскочилъ и скрылся въ толпу; а Хаджи-Сулейманъ важно возвратился къ благородному обществу на ковры и слъ около консула.

Турки хвалили доброе сердце г. Благова, а греческіе архонты хвалили его умъ. «Могли бы отъ неосторожности ссора и скандалъ великій выйти. Наши греки, египетскіе работники, головорзы великіе; и турокъ было довольно много на гулянь. Умный человкъ г. Благовъ!»

Молодцы христіане, которые плясали на гулянь, пришли посл въ консульство и тамъ праздновали до полуночи, пили, плясали опять на двор и пли разныя псни. Одинъ изъ нихъ бросилъ вверхъ пустой стаканъ выше дома, и стаканъ не разбился.

Тогда вс молодцы закричали: «Zito! Да здравствуетъ Россія! Крпка она! Zito!»

Г. Благовъ вышелъ на балконъ, посмялся съ ними и отпустилъ ихъ говоря: «Смотрите, не буяньте, а то попадетесь туркамъ». И легъ спать. Только что онъ легъ, вдругъ въ двери консульства стучатъ. Что такое? Матери молодцовъ пришли и плачутъ, что ихъ сыновей турки въ тюрьму заперли. Г. Благовъ успокоилъ этихъ женщинъ и самъ поутру вставъ похалъ къ паш.

— Мн очень жаль, — сказалъ онъ ему, — что въ самомъ начал нашего знакомства уже случаются непріятности.

Разсказалъ, какъ у него народъ плъ на двор и какъ заперли молодцовъ.

— Здшній эпирскій простой народъ, и мусульмане и греки, вс драчуны и буяны, я ихъ знаю, — сказалъ ему паша смясь. — Они любятъ всякія исторіи. Эти шалуны были безъ фонаря и кричали на улиц. Когда заптіе ихъ остановили, они выругались, и часть ихъ ушла, а двое попались. Они бранили полицію.

На это Благовъ отвчалъ:

— Я не имю офиціальнаго права защищать турецкихъ подданныхъ и врю, что эти мальчишки виноваты сами; но знаете что? Хорошо ли для васъ самихъ, для турецкой власти, чтобы народъ говорилъ: «Не за то, что мы бранились насъ заперли, а за то, что мы именно у русскаго консула веселились. Намъ и веселиться съ единоврцами нельзя!»

— Это я и самъ понимаю и хочу забыть это дло въ угоду вамъ, — сказалъ паша. Онъ позвалъ офицера и веллъ ихъ выпустить.

Съ этой минуты паша и Благовъ сошлись.

Паша хвалилъ его и за тактъ, съ которымъ онъ не далъ разыграться страстямъ при себ на гулянь (ибо, конечно, онъ узналъ все объ исторіи съ дервишемъ), и за то, что онъ такъ добродушно угощаетъ этого юродиваго дервиша, не длаетъ различія между своими едіноврцами и турками, за то, наконецъ, что онъ такъ деликатно и тонко выхлопоталъ прощеніе молодымъ повсамъ нашимъ.

Вс говорили, что старый паша съ тхъ поръ уже очень полюбилъ г. Благова и что онъ предпочитаетъ его всмъ остальнымъ консуламъ. Самъ онъ бываетъ у него рдко, боясь возбудить зависть другихъ агентовъ, къ которымъ у него нтъ и охоты даже здить часто; но онъ ужасно радъ, когда Благовъ приходитъ къ нему; вскакиваетъ, спшитъ къ нему навстрчу съ крикомъ: «Милости просимъ, милости просимъ!» угощаетъ его турецкими пирожками, совтуется съ нимъ насчетъ своихъ археологическихъ занятій и съ удовольствіемъ длаетъ ему хатыръ 45 тамъ, гд только можетъ.

Чувалиди, который, несмотря на всю свою важность и медленность, умлъ иногда очень хорошо передразнивать людей, презабавно представлялъ, какъ паша хвалилъ всхъ консуловъ. Вс они у него хорошіе люди; каждый «эи-адамъ!», но, хваля ихъ, старикъ такъ искусно умлъ мнять тонъ и выраженіе лица, что каждый понималъ всю глубокую разницу его чувствъ и скрытыхъ мнній.

Надо было видть, какъ умлъ Чувалиди, сидя на диван, подражать ему, какъ у него, удивительно быстро мнялись лицо и голосъ.

Про Корбетъ де-Леси, напримръ, Рауфъ-паша говорилъ снисходительно и сострадательно:

— Эи-адамъ! Хорошій человкъ! старичокъ.

Про Киркориди, эллина, сухо и равнодушно: «эи-адамъ».

Про австрійскаго консула серьезно и значительно:

— Эи-адамъ. Очень хорошій человкъ; уступчивый, сговорчивый, вчера онъ мн сдлалъ большую уступку.

Про г. Бреше съ досадой и безпокойствомъ:

— Эи-адамъ! Хорошій человкъ. Что будемъ длать! Франція очень сильная держава!

Но когда рчь заходила о Благов, Рауфъ-паша восклицалъ съ восторгомъ:

— А! Благовъ, прекрасный молодой человкъ! Прекрасный! Пріятный молодой человкъ, откровенный, умный! Это садъ, увряю васъ, садъ, а не человкъ.

Говорятъ, будто бы паша даже часто обнималъ и цловалъ Благова и звалъ его: «сынъ мой!»

Вліяніе сильное имли на пашу только Благовъ и Бреше. Англичанинъ и австріецъ охотно сами ему во всемъ почти уступали, — одинъ по равнодушію и лни, другой по личной боязливости и вслдствіе слабой поддержки отъ интернунція. Киркориди тоже уcтупалъ паш нердко, хотя и поневол. Самъ онъ былъ довольно тонокъ и очень твердъ; но Греція была слаба и вчно враждебна.

Рауфъ-паша угождалъ только двумъ агентамъ: Бреше — изъ страха и личнаго, и политическаго, а Благову — изъ политическаго страха и изъ душевной къ нему симпатіи.

Къ тому же люди говорили, что Благовъ, когда захочетъ, такъ уметъ быть очень ршительнымъ и твердымъ.

Благовъ въ короткое время усплъ также пріобрсти и расположеніе, конечно, не всхъ, но многихъ архонтовъ янинскихъ. Они приходили въ консульство съ утра. И г. Благовъ принималъ ихъ всхъ равно и просто: пилъ при нихъ свой чай, смялся, разспрашивалъ новости, выслушивалъ жалобы, самъ разсказывалъ имъ много, и если не всегда могъ помочь, то старался ободрить и утшить. Часто обдали у него наши греки-купцы, доктора, учителя. Часто въ консульств играла музыка; и самъ г. Благовъ длалъ грекамъ нердко визиты; по вечерамъ у него иногда консулы или архонты наши играли въ карты далеко за полночь. Проигрывалъ онъ какъ будто охотно и не огорчался. Большія ворота консульства были съ утра до ночи настежь открыты по его приказанію; нищихъ не отгоняли никогда, и жизнь, и движенье, и дятельность, разговоры и шумъ въ этомъ дом не прекращались ни на мигъ.

Отцу моему очень нравилось все, что онъ слышалъ о г. Благов, и онъ говорилъ, слушая эти разсказы:

— Вотъ консулъ! вотъ молодецъ!

Но меня отдавать въ такой шумный и веселый домъ онъ, разумется, не желалъ: «Всякому свое мсто!» говорилъ онъ.

Особенно одно обстоятельство было ему не по вкусу.

При одной трупп янинскихъ цыганъ-музыкантовъ была пожилая танцовщица мусульманка, и у нея была молоденькая дочка Зельха.

Зельха имла отъ роду всего четырнадцать лть; собой она была то, что турки зовутъ назикъ, граціозная, нжная, милая. Я ее видлъ тогда же и не нашелъ ее красивою: губы у нея были очень толсты и носикъ круглый, какъ у черныхъ арабокъ; глаза только большіе, смлые, черные-пречерные. Худа была такъ Зельха, что ее многіе считали за переодтаго мальчика. Думали, что старая танцовщица, не имя дочери, на замнъ себ обучала сьна плясать и сбирать деньги съ тамбуриномъ, разсчитывая, что онъ успетъ набрать довольно до тхъ поръ, пока возмужаетъ замтно.

Другіе говорили, что это ложь и что Зельха двушка.

Вотъ эту Зельху г. Благовъ очень ласкалъ и баловалъ; это была его любимая танцовщица на всхъ вечерахъ и пикникахъ, которые онъ давалъ у себя или за городомъ.

Зельха стала скоро нарядна какъ картинка; у нея были голубыя, лиловыя, красныя юбки съ большими цвтами и золотою бахромой, курточки шитыя, фески новыя съ голубыми кистями; шея ея была вся убрана австрійскими червонцами и турецкими лирами, и, незадолго до своего отъзда въ Загоры, г. Благовъ далъ ей огромную золотую австрійскую монету въ шесть червонцевъ, чтобы носить напереди ожерелья.