Чтение онлайн

Я провелъ почти цлый вечеръ съ Назли. Это было лтомъ; вечеръ былъ очень теменъ и чуть-чуть прохладенъ… Шумныя цикады уже замолкали… Въ воздух вокругъ насъ летали свтящіяся мухи… Мы сидли съ ней у открытаго окна на старомъ и жесткомъ турецкомъ диван… Назли не жаловалась; она благодарила Бога, меня за тогдашнюю помощь, священниковъ, митрополита, всхъ…

Хотя ей тогда уже было около тридцати пяти лтъ, но она не казалась еще старою и, несмотря на страданіе сердцемъ, лицо ея было не слишкомъ изнурено и не слишкомъ блдно; голубые глаза ея были кротки и велики и даже скоре веселы, чмъ грустны. И отъ прежней жизни у нея осталась привычка, говоря, какъ-то мило, то туда, то сюда, то впередъ, то назадъ, двигать головой и шеей, какъ длаютъ воркующіе голуби.

Мы долго бесдовали; наконецъ я вздумалъ спросить ее:

— Какъ ты потурчилась? разскажи мн.

Назли охотно разсказала мн, какъ ея родители были бдны, какъ умерла ея мать, а отецъ былъ грубый и сердитый лодочникъ и билъ ее часто. Какъ поступила она въ домъ служанкой, еще маленькою двочкой, къ турецкому бею, какъ ее тамъ ласкали, пріучали, какъ было дома скучно и голодно иногда, а въ гарем сыто и весело. И тамъ ее никогда не били, а доставляли ей всякія удовольствія и дарили ей вещи.

Между прочимъ она вотъ что сказала:

— И была у нихъ, я скажу теб, Одиссей, одна комнатка въ гарем зимняя, вся красная и вся заново отдланная; низенькая, теплая, теплая зимой… И потолокъ пурпуровый, и стны, и диваны, и коверъ… И когда зажгутъ огонь въ очаг и сядемъ мы вс около: и ханумиса, и я, и дти, и гостьи, и служанки другія… блеститъ огонь въ потолк и въ стнахъ, потому что все было вновь выкрашено, понимаешь… Такъ весело!.. Орхи димъ, смемся… Арабка одна псню пла, правда, псня эта очень нехороша и проста… и даже стыдно ее пть…

Дальше ты, я думаю, и самъ знаешь. И пляшетъ, и пляшетъ, спиной только шевелитъ, на одномъ все мст. А мы вс смемся. Гд же мн у отца было такъ жить? Такъ они, Одиссей, и совратили меня…

Я еще спросилъ ее:

— А замужъ какъ ты вышла?

Евпраксія улыбнулась, опять закачала головой и покраснла:

— У монашенки ты такія вещи спрашиваешь, глупый!

Я сказалъ:

— Говори ужъ! Я уду завтра, и можетъ быть никогда ты не увидишь меня. Утшь меня и вспомни, что меня за тебя турки тогда избили.

Она сказала:

— Ну, вотъ я все не соглашалась потурчиться. Боялась грха. А тамъ хозяйка сказала мн: «Мы тебя, Лиза, замужъ отдадимъ. И что за мужъ! Что за мужъ!» И показала мн его сперва тайкомъ, а такъ какъ я еще христіанка была, то посл приказала мн выйти туда, гд онъ сидлъ съ людьми и чубукъ ему подать. Было ему всего двадцать лтъ, а мн пятнадцать. И онъ былъ кузнецъ и налбантъ, который лошадей куетъ. Зналъ онъ, зачмъ пришелъ, и былъ одтъ во все хорошее. Въ голубыхъ шальварахъ короткихъ, шнуркомъ чернымъ расшитыхъ, и въ голубой курточк, шнуркомъ тоже чернымъ расшитой, и на голов феска новая, кругомъ голубымъ тонкимъ платочкомъ обвязана, и кисточка у него на виск черная такъ пріятно лежала. А самъ онъ былъ бленькій и чернобровый, и стыдливый, и еще я теб одну вещь скажу… если хочешь, что мн слишкомъ ужъ понравилась…

И, не говоря, однако, что понравилось, Назли ужасно покраснла и закрылась руками, но я настаивалъ, и она, открывъ лицо, сказала презабавно и притомъ съ испугомъ даже на лиц, что я ее въ такое искушеніе ввожу:

— Пустое дло, Одиссей мой, вовсе пустое! Дтское дло!.. прости ты мн… Не знаю, что такое, что онъ себ все губы языкомъ облизывалъ немножко. Потрескавши он были у него — не знаю. Вотъ меня врагъ и побдилъ совсмъ тутъ. Понравилась мн эта такая глупость, и я потурчилась и вышла за него замужъ. А потомъ его убили въ 54-мъ году греки, и я осталась вдовою.

Такъ кончилось дло Назли.

А дло Одиссея? Месть за побои? Не осталось ли все безъ послдствій?

Нтъ, мой другъ, дло мое кончилъ тотчасъ по прізд своемъ Благовъ, этотъ лучшій герой моей юности, котораго я иногда хотлъ бы сравнить съ Алкивіадомъ, если бъ Алкивіадъ не былъ порою ужъ слишкомъ безстыденъ въ своемъ честолюбіи, въ своей сил и въ блеск своемъ.

Наконецъ я дождался Благова. Онъ пріхалъ въ самый праздникъ Крещенія на разсвт.

Еще недли за дв до прізда консула въ город ходили слухи о томъ, что онъ близко. Говорили, что онъ теперь въ Превез или въ Арт; иные увряли, будто бы онъ былъ и въ предлахъ свободной Эллады, чтобы взглянуть на дикихъ эллиновъ геройской Акарнаніи. Говорили даже, что онъ видлся тамъ съ разбойниками и сводилъ съ ними тсную дружбу. (Со временемъ я объясню теб, на чемъ основана была эта выдумка.) Разсказывали также шопотомъ и съ радостью, что онъ старается повсить большой колоколъ въ Арт или въ Превез на христіанскомъ храм. «И это будетъ у насъ неслыханное дло; будетъ этотъ колоколъ первымъ колоколомъ въ Эпир, и увидятъ люди, врить ли впредь или не врить имъ вовсе султанскимъ гатти-шерифамъ и гатти-гумаюнамъ».

Полагали, что это, однако, вовсе не легко; вотъ почему: каймакамъ 59 въ той сторон былъ рожденъ въ христіанств; его въ дтств звали Василіемъ; поздне онъ былъ совращенъ въ исламизмъ, и поэтому наши турки эпирскіе ему не врили. Ихъ у насъ по городамъ не очень много, и они стараются сплотиться между собою тсне, чтобы поддержать другъ въ друг пламень религіознаго своего чувства предъ лицомъ столькихъ неврныхъ и у самыхъ предловъ этой независимой и всегда раздраженной Греціи; они вчно недоврчивы, неуступчивы; они въ одно и то же время какъ будто и напуганы, и сердиты.

О каймакам этомъ и безъ того турки говорили такъ: «Разв онъ Мехмедъ? Разв онъ Мустафа? Онъ не Мехмедъ и не Мустафа — онъ Василій».

Трудно было такого каймакама убдить, чтобъ онъ не препятствовалъ всячески вознесенію на высокую колокольню христіанскаго колокола въ город и чтобъ онъ согласился дать туркамъ новый поводъ называть его «Василіемъ» и интриговать противъ него.

Наши архонты сомнвались въ успх, улыбались и говорили: «Похвалимъ, похвалимъ Благова, превознесемъ и прославимъ имя его, если его начинанія эти будутъ успшны».

И вс мы скоре желали узнать, что тамъ было. Я какъ влюбленный, какъ очарованный бродилъ около русскаго консульства, и не проходило дня, чтобъ я не заходилъ къ Бостанджи-Оглу или къ кавассамъ узнать: «Когда будетъ консулъ? Не пріхалъ ли онъ?»

Я все помнилъ слова Благова, сказанныя имъ въ Загорахъ: «Мы повеселимъ тебя въ Янин, Одиссей!» И еще, — хотя сердечное озлобленіе мое противъ сеиса и софты, которые меня прибили, и противъ начальства турецкаго, которое не наказало ихъ, уже почти прошло, но все-таки самолюбію моему было бы очень пріятно, если бы, придя поутру въ училище, я могъ тамъ сказать при всхъ: «Слышали вы, какъ вчера отмстилъ русскій консулъ туркамъ за безчестье, нанесенное сыну его драгомана?»