Одиссей Полихроніадесъ
Шрифт:
Полагая, что Корбетъ де-Леси (особенно въ политическомъ смысл) близокъ къ Порт и что дружба съ нимъ епископа послужитъ на пользу общую и отвратитъ вчныя подозрнія въ руссофильств, владыка искалъ подружиться со старымъ причудникомъ; но Леси ему не врилъ и, между прочимъ, однажды вотъ что сдлалъ съ нимъ. Въ нашемъ дом, который нанималъ англійскій консулъ, была небольшая и прекрасная турецкая баня (въ Эпир это встрчается гораздо рже, чмъ въ восточныхъ областяхъ Турціи; у насъ народъ турецкихъ бань не любитъ и думаетъ, что мро святое отъ нихъ выходитъ изъ тла). Однажды святый 53 янинскій жаловался, что здсь нтъ такихъ хорошихъ бань, какъ въ Царьград и Адріанопол; Леси веллъ истопить свою, приказалъ нарочно нанять двухъ банщиковъ, ловкихъ ребятъ, и пригласилъ митрополита. Митрополитъ съ радостью похалъ и вымылся; но въ ту минуту, когда, лежа въ предбанник на хорошей постели, весь окутанный и съ чубукомъ въ рук, онъ сбирался насладиться въ мир этою земною радостью, вдругъ двери растворились, и предсталъ смясь самъ красный выбритый и сдой Корбетъ де-Леси; а за нимъ стояли гг. Благовъ, Бакевъ, Бостанджи-Оглу и англійскій драгоманъ, очень злой и насмшливый человкъ. Что хотлъ этимъ доказать капризный старикъ? Не хотлъ ли онъ унизить епископа или доказать Благову, что митрополитъ англофилъ и больше ему другъ, чмъ Благову? Какъ бы то ни было, Благовъ вышелъ изъ этого, по обыкновенію, хорошо; онъ поцловалъ руку у владыки, слъ около него на ложе и началъ говорить съ нимъ и расхваливать турецкія бани, потомъ самъ поправилъ ему одяла на ногахъ и съ поспшностью принялъ изъ рукъ его чубукъ, не давъ времени прислужнику взять его, когда владыка сдлалъ одно лишь движеніе…
53
Такъ называются архіереи и митрополиты на Восток.
Корбетъ де-Леси надоло стоять въ жару, и онъ вышелъ; тогда, взглянувъ значительно на его спину, владыка простеръ руки къ Благову и умилительно прошепталъ: «Сынъ мой! Что длать!.. Знаешь!» «Знаю, знаю!» сказалъ Благовъ, опять поцловалъ его десницу и вышелъ.
И опятъ это все тотчасъ же разнеслось по городу; друзья архіерея хвалили его тонкую дипломатію, враги пожимали плечами и восклицали: «Этотъ человкъ не уважаетъ своего сана… Если бъ я былъ патріархъ, я бы его банщикомъ въ наказаніе въ Царьград сдлалъ. Въ былыя времена такъ длали съ монахами виновными…»
Такъ было трудно и скучно иногда митрополиту, а тутъ еще отъ попа Косты покоя нтъ. Вздохнетъ владыка и скажетъ себ: «Слава Теб, Господи, кончились главныя дла!.. Сіи на колесницахъ, сіи на конхъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ».
Но нтъ, самое главное дло еще впереди. Попъ Коста не дремлетъ: то двушку-христіанку изъ деревни трое турокъ похитили и везутъ на мул въ городъ, чтобы потурчить ее (съ ея согласія, такъ какъ ей одинъ изъ этихъ турокъ понравился и общалъ ей много денегъ). Попъ Коста одинъ нападетъ на турокъ при възд въ городъ, отбиваетъ двушку, стыдитъ ее, ведетъ въ митрополію, шумитъ… Правда, онъ поклонится прежде въ ноги владык, но вставъ онъ говоритъ почти повелительно: «Длай свой долгъ; святый янинскій, я свой кончилъ!»
То случается такъ, что маленькій сынъ попа Косты ссорится съ сосднимъ турчонкомъ; турчонокъ его бьетъ; мальчикъ бжитъ домой, турчонокъ за нимъ; попадья выходитъ изъ дверей и бьетъ маленькаго турка; мать турчонка вступается и бьетъ попадью, срываетъ съ нея платочекъ, треплетъ ей косы; возвращается домой попъ Коста и говоритъ: «Хорошо!» Идетъ къ турчанк на дворъ, вызываетъ ее, внезапно припираетъ калитку — «око за око, зубъ за зубъ!» — срываетъ съ нея покрывало; треплетъ ея остриженные въ кружокъ волосы; бьетъ по щекамъ и уходитъ къ себ. По всему кварталу крикъ и вопль неистоваго негодованія. Турки сбираются толпою; всякіе турки: ходжи сердитые, купцы съ базара, арнауты сельскіе, лодочники и носильщики оборванные и крпкіе; вопль и крики; камни летятъ въ двери и на дворъ попа Косты. Попъ Коста ворота на запоръ; беретъ двухствольное ружье въ руки и говоритъ попадь: «Иди за мной и держи заряды». Онъ идетъ на небольшую вышку, которая у него есть около воротъ, съ окномъ прямо на улицу; отворяетъ окно; камни летятъ въ него, но онъ, поводя грозными очами, румяный отъ какого-то полурадостнаго гнва, взводитъ курки и прицливается… въ одного ходжу… ходжа бжитъ. «Разойдитесь вс! кричитъ имъ попъ Коста: слушайте меня». Турки ободряютъ другъ друга, и снова камни летятъ въ окно; одинъ попадаетъ попу въ грудь, онъ опять цлится и кричитъ: «Разойдитесь и позовите солдатъ. Иначе васъ накажетъ паша. Не то время теперь, что вы думаете! И на васъ есть у падишаха законъ. Отойди ты, молодецъ, я въ тебя стрльну». Молодецъ отходитъ, бгутъ за солдатами. «Ага мой! — кричитъ попъ Коста начальнику, — разгони народъ этотъ и веди меня къ паш, если я виноватъ, а въ дом моемъ разбойничать я ихъ не пущу. Ты помни, ага, что это долгъ твой, и берегись».
— Знаю, знаю! — говоритъ мрачно чаушъ. Совтуетъ людямъ разойтись по-добру по-здорову, совтуетъ попу положить ружье и выйти. Приставляютъ одного солдата къ дверямъ — хранить домъ и дтей, а попа и попадью ведутъ въ Порту, окруженныхъ толпой. Турчанка прибитая идетъ тоже и несетъ въ рук клокъ волосъ своихъ.
Паша опять шлетъ за митрополитомъ. Попъ ничего не отрицаетъ; онъ считаетъ себя правымъ и самъ требуетъ удовлетворенія, ибо не должна была турчанка врываться на его дворъ и безчестить его жену. Паша присуждаетъ его на мсяцъ въ тюрьму; онъ самъ находитъ, что турчанка виновата, но Ибрагимъ и прогрессивный Сабри-бей оба говорятъ, что невозможно допустить такого преобладанія гяуровъ… Неслыханное дло, чтобы гяуръ осмлился взойти въ турецкій дворъ и избить мусульманку. Только опасаясь консульскаго вмшательства, можно замнить ссылку тюрьмою. Попъ въ свою очередь не дремлетъ; онъ находитъ себ помощника, онъ изъ тюрьмы пишетъ циркуляры консуламъ, онъ во всемъ винитъ владыку; онъ пишетъ: «Невыносимыя гоненія, которыя я претерпваю отъ святаго янинскаго, превосходятъ мру моихъ силъ, истощенныхъ на поприщ служенія алтаря Господня. Цивилизація иностранныхъ агентовъ такова, что они легко поймутъ мое положеніе»…
Ашенбрехеръ идетъ къ Бреше; Бреше идетъ къ Благову и Киркориди; вс идутъ къ равнодушному Корбетъ де-Леси. Корбетъ де-Леси полагаетъ, что Порта права. Благовъ, неожиданно для Бреше и для всхъ, согласенъ съ нимъ и прибавляетъ, что попъ Коста подаетъ о себ очень дурное мнніе жалобами иностранцамъ на своего владыку. Бреше вн себя; ему хочется показать везд свою власть, и въ этотъ день, какъ и въ другіе, онъ, конечно, съ ранняго утра думалъ — кого бы еще устрашить? Бреше опять грозится «снять кожу съ головы митрополита, de cet indigne pasteur!» Но, погорячившись, онъ однако не длаетъ ничего, ибо считаетъ попа Косту агентомъ Благова и не хочетъ за это ему помогать.
Благовъ между тмъ посылаетъ сказать попу, что это ему полезно; пускай посидитъ немного и охладится отъ бурныхъ своихь страстей.
Но самъ онъ его очень любитъ и открыто говоритъ и Бостанджи-Оглу, и Бакеву, и доктору: «Что архонты? Архонты скука! Вотъ попъ Коста! Такихъ я люблю… разбойниковъ!» И чрезъ недлю, не боле, онъ говоритъ митрополиту: «Поклонитесь за этого попа. Мн его жалко. А объ облаченіи и о митр я уже писалъ, куда слдуетъ»… детъ опять старикъ въ Порту; кланяется, проситъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ и общаетъ за первый же поступокъ лишить попа Косту прихода. Попъ выходитъ и благодаритъ митрополита, какъ будто онъ и не знаетъ, что митрополитъ ничуть не желалъ его выпустить; и владыка благословляетъ его на новые подвиги патріотизма и отваги, какъ будто и онъ не знаетъ о томъ, что попъ Коста писалъ: «Нестерпимыя гоненія, которыя святый янинскій»… какъ будто онъ, владыка, не горюетъ, думая, что консулы давно написали объ этомъ вс ко всмъ своимъ дворамъ, кабинетамъ и посольствамъ, что святый янинскій гонитель невинныхъ и кроткихъ служителей алтаря Господня въ угоду агарянамъ… Владыка янинскій увренъ разв только въ одномъ Леси… Леси или вовсе ничего не писалъ, или писалъ, что Порта уметъ еще покорять буйныхъ людей и встрчать поддержку въ почтенномъ пастыр янинскихъ христіанъ.
И вотъ однажды, «однимъ печальнымъ четвергомъ и средой одною горькою», я сидлъ посл полудня у окна и училъ прилежно урокъ. На широкія плиты церковнаго двора лился потоками зимній дождь. Вдругъ, вижу я, идетъ, бжитъ по нашему двору женщина въ турецкой одежд; она останавливается, открываетъ лицо, озирается со страхомъ, смотритъ въ окна наши… Я вижу, что она очень блдна и худа, не стара, но и не первой молодости; собой еще не дурна. Я открываю окно съ удивленіемъ и хочу спросить ее, что ей, но въ эту минуту вслдъ за ней бжитъ попъ Коста, тоже озирается, тоже смотритъ на наши окна… Потомъ бжитъ назадъ, со тщаніемъ запираетъ калитку нашу и кричитъ ей: «Иди, иди въ комнату скоре!» Женщина бросается поспшно въ нашу дверь… Я тоже выбгаю изъ моей комнаты и застаю ее лежащую у ногъ отца Арсенія, который взволнованъ немного, но весело смотритъ и повторяетъ: «Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо! Опомнись, благословенная моя, опомнись!»
Турчанка молча держитъ одною рукой его рясу, а другую прижимаетъ къ сердцу и, закрывъ глаза, шопотомъ восклицаетъ: «Христосъ и Всесвятая! О, Всесвятая Два моя!.. Госпожа моя, помилуй меня, помилуй!»
— Помилуетъ, помилуетъ, — говоритъ ей растроганный священникъ.
Входитъ попъ Коста; лицо его еще веселе, чмъ у отца Арсенія; руки въ карманахъ рясы: «Видишь насъ! Что мы такое!» Входитъ парамана наша, несетъ воду свжую и даетъ пить турчанк. Выпивъ, она вдругъ встаетъ и внезапно восклицаетъ со страстью и отчаяніемъ: «Нтъ, нтъ! Я погибла! Сердце мое испорчено, и Харонъ меня скоро возьметъ». Потомъ опять садится на полъ, опять закрываетъ глаза и, качая головой, твердитъ: «Харонъ, Харонъ, Харонъ! буря и погибель моя… Смерть!»
Что такое? Что такое? Я смотрю на всхъ съ изумленіемъ, и любопытство пожираетъ меня.
Вижу, оба священника все веселы. Турчанку поднимаютъ и успокаиваютъ на диван. Но она все держится за грудь и все говоритъ о Харон, о лютой смерти неизбжной.
— Что жъ Харонъ? Что жъ Харонъ? — замчаетъ отецъ Арсеній: — Что тутъ вреднаго? На томъ свт внецъ неувядаемый ты получишь.
— Сердце мое разрывается, учитель ты мой, — говоритъ турчанка. — Я давно больна, и въ груди моей точно птичка живая крыльями бьется что-то, все бьется… Ахъ! Увы мн! увы мн!
Священники уходятъ оба въ другую комнату, совщаются долго и опять приходятъ; парамана тогда говоритъ мн съ улыбкой:
— Я знаю ее. Она маленькая еще потурчилась. Она была служанкой тогда у Раки-бея; потурчили ее; замужъ выдали; приданое дали; мужъ ея хорошій былъ молодецъ: высокій, цвтомъ цвлъ тогда. Правда, что турокъ онъ былъ. Ну, что длать! А въ 54-мъ году его убили… Вотъ она, бдная, овдовла… Что вдова? вдова разв человкъ? Тихо пойдетъ по улиц — люди скажутъ: «она ломается такъ нарочно»; скоро пойдетъ — люди скажутъ: «Она мужа хочетъ… за мужемъ бжитъ!» Да! И такъ дло противное, и этакъ дло худое. Несчастіе!