Чтение онлайн

— А теперь чего она хочетъ? — спросилъ я у параманы.

Но прежде, чмъ успла парамана отвтить, турчанка встала быстро съ дивана и, взявъ мою руку, воскликнула съ жаромъ:

— Ты, дитя мое, хочешь знать, чего я хочу? Чего я хочу, ты спрашиваешь? Спроси ты у меня самой, паликаръ мой молоденькій! Я хочу умереть въ Христовой вр… Я хочу, чтобы св. Георгій Янинскій Новый исцлилъ меня, и хочу, чтобы перестала трепетать эта птичка живая, которая въ груди моей такъ длаетъ… скоро, скоро, скоро. И потемнетъ въ глазахъ моихъ… И я падаю. А если мн умереть судьба скоро, хочу, чтобы меня попы хоронили, не ходжи, попы… Вотъ чего я хочу, паликаръ ты мой, мальчикъ ты мой хорошій. И боюсь я турокъ, боюсь я быть съ ними, боюсь, что они или убьютъ меня какъ-нибудь, или настращаютъ меня, и издохну я въ грх, какъ собака.

Священники возвратились задумчивые. Попъ Коста сказалъ:

— Хорошо, теперь и самъ привелъ ее сюда днемъ черезъ огороды и дивлюсь только одному, какъ это насъ съ ней никто изъ турокъ не примтилъ… Днемъ, посудите! Попъ Коста съ турчанкой бжитъ… Но въ митрополію черезъ базаръ вести днемъ?.. Базаръ — не огороды… Буря и погибель моя! что длать? Мн бы только до мощей св. Георгія Янинскаго довести ее. И тамъ бы я ее въ надежд на помощь мученика оставилъ…

Пуще всего попъ Коста не хотлъ, чтобы митрополитъ зналъ объ его участіи: не зная о немъ, онъ охотне защитилъ бы турчанку. Вс предлагали свои совты. Отецъ Арсеній говорилъ: «пусть парамана ее отведетъ»; парамана говорила: «пусть одна дойдетъ; разв не ходятъ турчанки? Больше нашего по улицамъ гуляютъ; а я боюсь. Можетъ быть турки теперь ужъ узнали, что она съ попомъ куда-то убжала, и ищутъ ее»… Турчанка говорила ей: «Радость ты моя! Что мн длать?.. Теперь я боюсь одна итти… Разорвутъ меня турки!»

— Не разорвутъ! Зачмъ рвать! — сказалъ насмшливо попъ Коста. — А лучше вотъ что я скажу… — И, взглянувъ на меня, онъ спросилъ: — Это кто такой этотъ молодчикъ?

Отецъ Арсеній сказалъ ему, кто я. Тогда попъ Коста обратился ко мн и сказалъ:

— Я теб, молодецъ, скажу такое мое слово: сдлай ты душеспасительное дло. До вечера ждать нельзя; надо спшить, пока митрополитъ еще въ конак у паши. Переоднемъ ее въ платье параманы; черный платокъ большой ей на голову накинемъ; и ты веди ее во имя Божіе и во славу Его!.. А мы слдомъ за вами съ отцомъ Арсеніемъ.

Прошу тебя, суди самъ, до какой степени должно было такое порученіе казаться мн страшнымъ и какъ я содрогнулся, услышавъ такія слова.

— Учитель! — сказалъ я, чувствуя, что ноги у меня слабютъ, — учитель… Я еще малъ для такихъ длъ.

Попъ Коста смрилъ меня съ ногъ до головы (я былъ почти одного роста съ нимъ), и глаза его засверкали злобно.

— Правда, что ты малъ! — И потомъ, топнувъ ногою, воскликнулъ съ отчаяніемъ: — Говорить намъ теперь много, христіане вы мои, некогда!

У отца Арсенія глаза тоже блистали, и онъ сказалъ мн:

— Иди, иди, Одиссей. Я теб говорю, иди… Это великое дло — спасти душу и вырвать ее изъ рукъ врага… Иди, я теб говорю, и не бойся… Христосъ и Всесвятая доведутъ тебя въ цлости до митрополіи… Никто ее въ этой одежд не узнаетъ, и на тебя меньше обратятъ вниманія, чмъ на насъ, поповъ. Идетъ малый съ матерью — и только.

Священники были, разумется, правы, и время было дорого. Я ршился итти, восклицая мысленно: «О Боже! подкрпи меня… Я не Аристидъ… въ груди моей не желзо и въ ногахъ не сталь вложена… Доведи меня только живого съ этою бдною женщиной до митрополіи черезъ этотъ многолюдный базаръ, гд сидятъ и ходятъ такіе бородатые и длинноусые агаряне, враги Твои, Христе Боже мой, и я клянусь, что какъ только немного разбогатю, то сдлаю серебряную ручку на икону Матери Твоей въ нашемъ загорскомъ параклис Широчайшей Небесъ».

— Идемъ! — сказалъ я бодро турчанк, когда она переодлась и покрылась большою черною шалью, какъ греческая вдова.

Я часто замчалъ и поздне, что посл усердной молитвы мой умъ свтллъ и я становился умне и находчиве. Выходя изъ дверей св. Марины, я вмсто того, чтобы вести Назли (такъ ее звали) прямо въ митрополію, довелъ ее поспшно до воротъ русскаго консульства (оно было несравненно ближе отъ насъ), и кинулся въ нихъ озираясь. Назли молча вбжала за мною.

Посреди большого двора стоялъ передъ Бостанджи-Оглу Маноли, подпершись руками, и говорилъ ему:

— Нтъ! Несчастный Бостанджи-Оглу… Этого не будетъ, что ты желаешь… чтобъ я шагалъ впереди передъ тобой, какъ передъ консуломъ, или вице-консуломъ 54 , или передъ первымъ драгоманомъ ихъ… Я всегда буду ходить съ тобой рядомъ, до тхъ поръ, пока самъ господинъ Благовъ не прикажетъ мн… Потому что до учености твоей мн нтъ дла, и ты человкъ не важный, и не великій и даже довольно низкій, я теб скажу, и обкрадываешь господина Благова…

— Гд ты видлъ, что я краду, оселъ! — воскликнулъ Бостанджи-Оглу.

— Нужда мн видть большая! — сказалъ Маноли насмшливо.

Я кинулся къ Маноли и сказалъ ему съ энтузіазмомъ:

— Киръ-Маноли, золотой мой, надо скоре свести эту женщину въ митрополію… Она потурчена и хочетъ возвратиться на лоно церкви… Ты знаешь, я еще малъ для такихъ длъ… И я пойду съ вами неподалеку… Только надо вамъ вести ее… Вы человкъ воинственный и вооруженный, а я что могу?

Бостанджи-Оглу тогда вмшался и сказалъ сердито:

— Хорошо ты говоришь, что ты малъ еще. Зачмъ теб-то въ политическія дла впутываться? Я не могу отпустить Маноли. Господина Бакева нтъ дома теперь, и безъ спроса его кавассы не должны мшаться въ подобныя дла.

— Хорошъ и ты, — сказалъ ему на это спокойно старый Ставри. — Успокойся. А ты, молодецъ, скажи, какое это дло.

Но я сказалъ, что говорить некогда, что посл все узнаютъ, что меня отецъ Арсеній прислалъ; Назли говорила то же самое и умоляла. Тогда Ставри сказалъ:

— Такъ мы даже оба пойдемъ; но не такъ, какъ ты, Одиссей мой, говоришь. Ты иди съ ней впередъ, чтобы было не такъ замтно и чтобы не говорили безъ нужды про консульство, а если что случится, мы съ Маноли будемъ близко!..

— Браво! — воскликнулъ Маноли, расправилъ усы, поднялъ плечи и пошелъ быстро къ воротамъ.

Мы съ Назли за нимъ; за нами Ставри.

— Куда? куда? Вы съ ума сошли, — кричалъ мн вслдъ оскорбленный Бостанджи-Оглу. — Куда? Вы потеряли оба голову! Вы меня, драгомана, не слушаете, а слушаете пустого мальчишку.

И онъ махалъ своимъ зонтикомъ и руками; но мы вс спшили молча черезъ широкій дворъ.

— Анаема вамъ всмъ! Чтобы вамъ до митрополіи всмъ дуракамъ не дойти, — сказалъ, наконецъ, въ изступленіи «московскій яуды» и успокоился.

Дорогой я шелъ нарочно не спша и постоянно ободряя себя мыслью, что въ двадцати какихъ-нибудь шагахъ за мной слдятъ два такихъ испытанныхъ помощника съ ятаганами и усами, «съ желзомъ въ груди и со сталью въ ногахъ», не чувствовалъ уже такой боязни, какъ прежде. А когда мы съ Назли взошли подъ старую крышу темнаго базара и зашумли вокругъ меня люди въ тснот, я какъ опьянлый шелъ впередъ и ничего уже не помнилъ… Одну секунду только я ужаснулся. Уже поворачивая къ митрополіи, увидалъ я передъ собою внезапно страшнаго дервиша Хаджи-Сулеймана съ скирой въ рукахъ: