Чтение онлайн

Что касается до матери Благова, то она была изображена въ бломъ легкомъ плать, въ саду. Лицо ея было худощаво и гораздо смугле, чмъ у мужа, а глаза темносиніе, прекрасные, романтическіе, скажу я теперь; добрые (подумалъ я тогда); на черныхъ волосахъ ея былъ внокъ изъ мелкихъ голубыхъ цвтовъ, какихъ-то сверныхъ, какихъ у насъ я не встрчалъ.

Пока я смотрлъ задумчиво на знаменитыхъ родителей моего Алкивіада и привлекали меня ихъ лица и странныя тогда для меня одянія, такъ что я оторвать отъ нихъ взоровъ моихъ не могъ… Маноли подошелъ къ другой стн и, обернувъ одну изъ рамокъ, обтянутыхъ полотномъ, поставилъ на треножникъ картину и сказалъ мн:

— Одиссей, смотри, что это?..

Я взглянулъ, присмотрлся и узналъ, что это былъ начатый, но еще не оконченный видъ нашей янинской крпости, такъ величаво воздвигнутой надъ озеромъ. Густая высокая зеленая трава вокругъ узорнаго чугуна турецкихъ почетныхъ могилъ. Колонны мечетей изъ цвтного мрамора, т самыя колонны, которыя иными почитаются за остатки Додонскаго прорицалища; древовидный, величавый старый плющъ на полуразрушенной стн. Небо голубое… синяя вода… И людей никого. Только одинъ турокъ съ длинною блою бородой, въ зеленой чалм к голубой одежд, молится по книжк, сидя въ тни у Додонскихъ колоннъ на трав…

Я всплеснулъ руками: «Это онъ рисуетъ?..» спросилъ я.

Маноли раскрылъ еще другіе рисунки и бумаги… И я увидалъ разныя вещи и здшнія, и не здшнія, и изумлялся и восклицалъ, смотря на нихъ…

Потомъ подумалъ я такъ: «А на что ему, Благову, при такомъ высокомъ званіи, трудиться надъ этимъ ремесломъ?»

Подумалъ, поколебался и спросилъ такъ у Маноли:

— Не трудна ли эта работа?.. Находитъ время онъ трудиться?..

Такъ любитъ онъ! Высокое искусство!..

Но, между тмъ, я, новый Бакыръ-Алмазъ, мудрый политикъ, задумалъ нчто тонкое и, лукаво взглянувъ на Маноли, сказалъ:

— Киръ-Маноли, такъ ли это?

Маноли не хотлъ отстать отъ меня въ тонкости, двусмысленно улыбнулся и отвчалъ:

— Кто это знаетъ?..

— Вотъ то-то! И я говорю, кто знаетъ! — продолжалъ я ободряясь. — Знаешь ли что… Не ищетъ ли онъ подъ этимъ предлогомъ планъ крпости снять для россійскаго сюда нашествія…

— Ба! — возразилъ Маноли, размышляя. — Я думаю, что если и такъ, то здсь не Дунай! Далеко отъ Россіи и сообщенія прямого нтъ.

— Союзъ съ Сардиніей или Франціей, — замтилъ я. — Для Россіи все это, я думаю, возможно… Были же, вы знаете, русскіе въ Корфу.

Маноли взглянулъ на меня съ почтеніемъ и сказалъ, что я хоть и юнъ, но много грамотне и учене его, онъ къ тому же аскеръ, воинъ-человкъ, а я сынъ купца, человка политическаго, и могу это все видть тоньше и дальше его…

— И еще, — прибавилъ онъ съ любовью, — васъ, загорцевъ всхъ, это извстно, самъ дьяволъ соткалъ и выткалъ…

Увы! Мн очень скоро суждено было убдиться, что Маноли былъ праве меня, объясняя все это просто: «высокое искусство!»

Очень скоро суждено мн было смириться, сознавъ, что если я былъ грамотне и учене каваса, то во многомъ онъ былъ несравненно боле моего тмъ, что нынче зовутъ развитой человкъ…

— Оставь теперь политику! — воскликнулъ онъ потомъ; — я теб покажу еще одно зрлище… Поди сюда!

Онъ отвелъ меня въ другую, небольшую комнату, которая была рядомъ съ кабинетомъ. Въ ней остановился я тотчасъ же предъ чмъ-то подобнымъ престолу церковному; это былъ какъ бы драпированный кисеей столикъ.

— Что за вещь!.. Какъ престолъ церковный! — воскликнулъ я.

— Разв не видишь зеркала? — сказалъ Маноли, — это туалетъ эффенди…

Въ самомъ дл, на туалет стояло довольно большое зеркало въ серебряной оправ, стояли духи, разные ножички, щеточки и, между прочимъ, каучуковая какая-то вещица, какъ пузырь со стклянкой и трубочкой… Маноли взялъ ее и вдругъ началъ пожимать что-то, опрыскивая меня всего тончайшею пылью благоуханія…

— Вотъ это вещи! — говорилъ я. — Вотъ это жизнь!

— Европа! Просвщенье! Наука! — значительно замтилъ Маноли; потомъ, притворивъ дверь въ кабинет, онъ взялъ меня за руку и подвелъ къ стеклянному окну, которое было на этой двери.

Окно было закрыто небольшою занавской. Маноли приподнялъ одинъ уголъ и веллъ мн смотрть оттуда въ кабинетъ и спросилъ:

— Что ты видишь?

Я смотрлъ почти съ испугомъ. Не знаю, что я думалъ… Можетъ быть я ожидалъ, что онъ покажетъ мн что-нибудь волшебное…

— Я ничего не вижу! — сказалъ я наконецъ.

— Видишь этотъ диванъ у печки?

— Вижу.

— Видишь ли столъ передъ диваномъ и кресло, которое качается?

— Вижу… Такъ что жъ?..

— А то, что я скажу теб, Одиссей, одинъ величайшій секретъ, потому что я тебя очень люблю и отца твоего уважаю непомрно. Лтомъ здсь на диван сидла ханума… Какая ханума!.. Не здшняя!.. Стамбульская ханума! Меймура 63 супруга. фередже модное изъ синяго атласа… Да, мой Одиссей, ты это подумай! Она пришла съ величайшею опасностью для себя; одна только арабка-рабыня ее провожала… Я умиралъ взглянуть на нее; разулся и подкрался черезъ спальню къ этимъ дверямъ и гдядлъ.

Маноли съ такимъ жаромъ изобразилъ прическу ханумы, ея сброшенное назадъ покрывало и пунцовое платье съ букетами (во всю мою руку букеты! показывалъ онъ), что я какъ живую воображалъ ее на пустомъ теперь диван, съ улыбкой облокотившуюся на столъ.

— Что жъ ты видлъ? — спросилъ я въ волненіи, почти въ ужас.

— Ничего! Сидла она съ ногами на этомъ диван передъ столомъ, вотъ такъ опершись на руку, и смялась, и говорила что-то. А эффенди передъ нею качался въ кресл и улыбался, слушая ее. Потомъ онъ всталъ, налилъ изъ графина воды, взялъ варенья и все подалъ ей на поднос… И опятъ слъ…

— Самъ подалъ? Самъ? — воскликнулъ я.

— Да! самъ подалъ. Мои глаза это видли. А что они говорили — не знаю. Они говорили очень чисто по-турецки, какъ бы по-эллински 64 .

— Ахъ, жаль мн это! — сказалъ я печально. — Вдь это грхъ большой… Зачмъ бы ему такъ поступать, Благову!

— Пусть грхъ! — возразилъ Маноли, — однако все-таки и это какъ бы тріумфъ для нашихъ, турка одного лишняго рогоносцемъ сдлать! Все же наше паликарство, а не ихнее! Слышалъ ты это, море Одиссей мой!