Чтение онлайн

Однако это объясненіе легкомысленнаго капитана Маноли не удовлетворило и не успокоило меня.

Моя полуволшебная, но чистая и строгая картина консульской жизни помрачилась на нсколько времени чмъ-то непріятнымъ и страшнымъ. И стало жаль мн Благова, какъ будто я узналъ наврное, что смерть его будетъ люте, какъ смерть гршника и закоснлаго въ грх человка. И сталъ онъ передъ моими собственными очами не такъ недосягаемъ, не такъ возвышенъ надъ всмъ окружающимъ и его и меня. «Нейдетъ, — говорилъ я самъ себ, уходя домой къ отцу Арсенію, — нейдетъ ему это… Онъ не Куско-бей…»

Да! я думалъ такъ. И тогда ясне прежняго и значительне представились мн слова отцовскія, прощальныя его слова въ хану, когда онъ узжалъ въ Тульчу: «Если есть у тебя разумъ, то связей не бросай, ходи въ хорошіе дома, бери полезные въ нихъ примры образованности и благородства, а что твоему возрасту непристойно и что несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся. Вотъ теб мое слово отеческое! Я сказалъ, а ты это помни!»

Однако понемногу, понемногу… мои молодыя мысли… Ахъ, другъ мой! Не напрасно, конечно, молотъ столькихъ отцовъ церкви нашей сокрушалъ прекрасныя изваянія языческихъ боговъ!.. Конечно, не напрасно столькіе вка кипла борьба изящныхъ, но сладострастныть демоновъ Олимпа, противъ суровыхъ и чистыхъ угодниковъ распятаго Христа. Изваянные, видимые боги зла и наслажденія стали безсильны и не страшны. Ими можно украшать богатые покои, не боясь того, что отъ присутствія кумира скоре повришь въ его незримый, скрытый за прекраснымъ изваяніемъ, порочный идеалъ, не боясь, что повришь и поклонишься ему. Но самъ-то незримый этотъ идеалъ — обворожительный и лживый… Разв погибъ онъ навсегда? Разв не ежедневно, не ежечасно, мой добрый другъ, должны мы трепетать его? И разв не во всеоружіи того браннаго доспха, которымъ одть и покрыть насъ можетъ одно лишь ученіе церковнаго аскетизма (ибо оно не отъ міра сего), должны мы выходить на шумное состязаніе этой всюду сіяющей и вчно томительной жизни мірской? Одн скучныя рчи нравственнаго долга не могутъ овладть безпокойнымъ сердцемъ нашей юности и бушующей плотью молодечества нашего, когда нтъ надъ главами нашими еще иного закона. Когда нтъ такого закона, который не требуетъ ежеминутнаго разумнаго согласія съ нашей стороны (ибо при внутренней измнчивости самой сильной души человческой, что вовки, скажи, утвердится на ней?), а говоритъ намъ только: «Повинуйся, ибо Я такъ сказалъ!..»

Отецъ Арсеній мой въ начал вдовства своего прожилъ нсколько времени на утесахъ унылаго Синая и въ лсахъ Аонской горы. Простой и неопытный во многомъ житейскомъ, онъ былъ очень свдущъ и уменъ въ порядк своихъ мыслей и въ области тхъ знаній, которымъ онъ посвятилъ себя.

Однажды, поздне, я спросилъ у него въ одну тяжелую для меня минуту:

— Старче мой! Скажи ты мн искренно, именемъ Божіимъ прошу тебя, какъ ты думаешь, почему злые духи являлись глазамъ древнихъ людей, какъ увряетъ насъ священное преданіе, и почему не являются они нашимъ глазамъ?

Отецъ Арсеній взглянулъ на меня тогда внимательно и зорко. Въ глазахъ его, я помню, внезапно засвтился пламень нкоей радостной вры, и, поразмысливъ немного, онъ отвчалъ мн такъ:

— Тогда у всхъ, и у самихъ язычниковъ, было много вры. Теперь люди стали немощны, и вра слабетъ. Земля сама старетъ, и люди стали скоро дряхлть и духомъ и плотью. Ослабли силы, ослабла вра. Теперь злымъ духамъ-искусителямъ выгодне не являться намъ воочію… Они говорятъ себ: «И такъ хорошо!» Явись маловрному человку или безбожному демонъ воочію… и пойми онъ, что это демонъ, онъ посл этого станетъ врить всему доброму крпче.

Такъ прекрасно отвтилъ мой благородный старецъ отецъ Арсеній.

Но эта бесда наша была, говорю я, много поздне, въ одну очень тяжелую для меня годину.

А тогда?.. Тогда скоро мысли мои приняли мене печальное теченіе и мене суровый характеръ.

Я скоро забылъ… Не самую турчанку въ таинственномъ кабинет молодого дипломата, не синее атласное фередже ея, не волосы стриженые на вискахъ, не позу у стола, не платье красное… Не это все, конечно, нтъ! Я забылъ только первое печальное движеніе моего собственнаго сердца и сталъ снова ожидать Благова съ нетерпніемъ, началъ снова скитаться около консульства, если не всегда тломъ (потому что уроки надо было учить и въ школу ходить), то, по крайней мр, душой, какъ скитались около входа въ Элизіумъ тни непогребенныхъ людей, которыхъ не пропускалъ неумолимый перевозчикъ черезъ страшный Стиксъ.

За нсколько дней всего до возвращенія Благова я опять было сталъ терять надежду увидть его скоро. Пріхалъ изъ Арты и Превезы одинъ купецъ и разсказывалъ съ восторгомъ о томъ, съ какимъ великимъ почетомъ принималъ г. Благова тамошній каймакамъ. Цлый взводъ пшихъ аскеровъ, подъ командой офицера, встртилъ консула за городомъ, и онъ възжалъ въ городъ тихо на своемъ прекрасномъ рыжемъ кон, и воины, держа ружья по форм, въ два ряда шли по обимъ сторонамъ коня, а впереди шелъ офицеръ, командуя гд нужно: «Азъ-дуръ!» «Селямъ-дуръ!» 65 . Потомъ каймакамъ пріхалъ самъ къ тому архонту, у котораго Благовъ останавливался, и при греческихъ старшинахъ, при епископ, при всхъ сказалъ ему: «Воздухъ благоуханія вашего дошелъ давно и и до насъ издалека». Г. Благовъ надется повсить колоколъ и, кажется, не хочетъ узжать оттуда, пока не уврится, что каймакамъ въ этомъ дл его не обманываетъ…

Такъ говорилъ купецъ; но не больше какъ дня черезъ два г. Благовъ прискакалъ съ однимъ только провожатымъ, на разсвт, въ Янину.

Новое необычайное обстоятельство вызвало его въ нашъ городъ внезапно.

Однажды, проснувшись утромъ, люди городскіе съ изумленіемъ услыхали новость: г. Бреше ударилъ въ лицо г. Бакева. Почти вс греки, даже и не особенно расположенные къ Россіи, ощутили въ себ какъ бы внезапный и сильный приливъ какого-то не то, чтобы патріотическаго, а скоре обще– православнаго чувства и пришли въ негодованіе… Многіе спшили спросить: «Неужели голова папистана еще цла посл этого?» Не говоря уже о чувств мести и отвращенія, которое питали къ императорской Франціи столь многіе греки въ то время, когда еще не возросли болгарскія претензіи до нарушенія правилъ церкви и не раздражили эллинскаго чувства въ народ противъ славянъ и Россіи, не говоря уже объ этомъ политическомъ чувств, было еще чувство личной ненависти къ самому Бреше, гордому и грубому со всми безъ разбора.

Во всхъ движеніяхъ, во всхъ словахъ, во всхъ поступкахъ этого злого и тщеславнаго человка дышало такое глубокое презрніе ко всему нашему, мстному восточному, безъ разбора турецкое оно или греческое, что иного чувства онъ населенію и внушить не могъ. Были даже люди, которые утверждали и клялись, что онъ беретъ большія взятки съ богатыхъ турецкихъ подданныхъ, чтобы подъ разными предлогами вмшиваться въ ихъ тяжбы и дла и выигрывать для нихъ самые несправедливые процессы, благодаря безстыдной смлости своей съ турками.

Т немногіе только люди, для которыхъ онъ за большія деньги длалъ это, готовы были хвалить его, но не иначе, какъ лицемрно. Съ такими людьми онъ обращался еще хуже, чмъ съ другими, и одного изъ архонтовъ, обязаннаго ему подобнымъ образомъ, онъ своею рукой билъ гиппопотамовымъ бичомъ, преслдуя его съ лстницы за то, что тотъ осмлился сказать ему съ значительнымъ удареніемъ: «До сихъ поръ я думалъ, что консульство Франціи безусловно вліятельно въ конак паши!»

Что касается до г. Бакева, то хотя его у насъ не считали ни способнымъ, ни энергическимъ человкомъ, но, по крайней мр, никто не видалъ отъ него особыхъ оскорбленій, а всегда почти видли желаніе помочь христіанамъ.

Понятно, посл этого, какъ вс вознегодовали и почти ужаснулись, услыхавъ, что Бреше оскорбилъ управляющаго русскимъ консульствомъ.

Однако очень скоро вс мы узнали, что дло было не совсмъ такъ… Бреше не ударилъ г. Бакева, онъ сказалъ ему только: «Я сейчасъ былъ у васъ на квартир pour vous mettre la main sur la figure».

Что хотлъ сказать этимъ злой Бреше? Хотлъ ли онъ передать по-французски презрительное восточное наше движеніе руки, когда мы говоримъ сердясь: «на вотъ теб!» и накладываемъ всю ладонь на глаза противнику? Или онъ придумалъ этотъ странный оборотъ, желая замнить имъ слишкомъ ужъ грубое выраженіе «ударить васъ»? не знаю…

Но такъ или иначе, Бакеву было нанесено этими словами глубокое оскорбленіе.

Вотъ какъ это было. Бакевъ не умлъ жить по-своему, такъ жить, какъ жилъ г. Благовъ. Онъ не занимался живописью, не интересовался особенно нашими нравами, не любилъ утомляться здой верхомъ по горамъ, не восхищался круговыми плясками нашихъ паликаровъ и не смотрлъ на нихъ по цлымъ часамъ, какъ Благовъ съ своего балкона. Бакевъ не предпочиталъ общество глупенькой Зельхи, безумнаго, подчасъ утомительнаго Коэвино и юродиваго дервиша Сулеймана обществу консуловъ. Бакеву везд нужна была Европа, везд нужны были прекрасныя мостовыя; ему нуженъ былъ газъ, француженки, театръ (а Благовъ говорилъ архонтамъ: «Зачмъ мн театръ искусственный? Здсь у васъ живой!»). Конечно, при такомъ взгляд на вещи Благову было весело въ Эпир, а Бакеву скучно. Бакевъ давно уже отъ скуки очень часто посщалъ Бреше. Жена Бреше играла на фортепіано, которое для нея нарочно выписалъ мужъ изъ Корфу, и множество носильщиковъ за дорогую цну несли его черезъ наши горы на плечахъ своихъ. Бакевъ плъ недурно, и они вмст съ мадамъ Бреше занимались музыкой. Часто видали ихъ вмст всхъ трехъ на улиц и, несмотря на косые глаза мадамъ Бреше, ея худобу и слишкомъ большой носъ, многіе воображали, что Бакевъ къ ней питаетъ эросъ — счастливый или несчастный, этого люди не брались ршить.