Чтение онлайн

Г. Благовъ еще прежде не разъ совтовалъ Бакеву ходить туда какъ можно рже. Онъ находилъ, что у Бреше нтъ ни ума, ни познаній, ни вжливости, и самъ онъ держалъ себя съ нимъ очень сухо, очень осторожно и видлся съ нимъ только по необходимости и рдко. Въ город давно у насъ ходили слухи о томъ, будто между Россіей и Франціей посл Парижскаго мира состоялся секретный договоръ, чтобы во всемъ на Восток дйствовать заодно и согласно поддерживать другъ друга. Шептали наши архонты даже, что наврное есть предписаніе обоимъ консуламъ быть во всемъ гд можно заодно. Было ли это предписаніе или нтъ (я думаю тоже, что было), но г. Благовъ, несмотря на все свое личное отвращеніе къ Бреше, нердко поддерживалъ его въ Порт, и въ длахъ у нихъ столкновеній никогда не было. Стараясь удовлетворить свирпаго француза во всемъ, что прямо касалось службы, г. Благовъ являлся всегда одинъ изъ первыхъ, въ мундир, поздравить его въ день рожденія императора и т. п., но въ частной жизни онъ удалялся отъ него, насколько могъ, не нарушая приличій. Никогда никто не видалъ ихъ вмст на прогулк; никогда Бреше не игралъ въ карты у Благова; обдалъ у него только съ другими консулами, очень рдко. Я узналъ поздне, что Благовъ особенно сталъ осторожне съ Бреше и вмст съ тмъ сталъ меньше давать воли собственной вспыльчивости и гордости съ тхъ поръ, какъ и ему случилось выслушать въ дом Бреше две-три вещи, возмутившія его до невроятія.

Однажды говорили они о войн и военныхъ подвигахъ, и Бреше сказалъ Благову:

— Вашъ Суворовъ, напримръ, былъ генералъ дикій. Онъ длалъ разныя гримасы, чтобы забавлять свою орду!

У Благова на первый разъ достало столько выдержки, что онъ только отвчалъ:

— Это правда! Мы за это его очень любимъ!

На такой отвтъ г. Бреше не нашелъ уже новыхъ возраженій.

На другой разъ было хуже. Мадамъ Бреше начала безразсудно порицать всхъ христіанъ Востока — грековъ, сербовъ и болгаръ. Разсматривая одинъ рисунокъ Благова, она сказала:

— Правда, эти одежды красивы только на бумаг, но въ натур эти люди такъ грязны и такъ низки!..

— Вы находите? — отвчалъ Благовъ спокойно, — Я не совсмъ согласенъ; я нахожу, что они гораздо опрятне и во всхъ отношеніяхъ лучше европейскихъ рабочихъ (онъ не сказалъ французскихъ, но европейскихъ), которыхъ и я имлъ несчастье видть, — прибавилъ онъ потомъ.

Мадамъ Бреше вспыхнула и воскликнула:

— Вы хотите сказать о парижскихъ рабочихъ… О, эта бдная Франція! Она подобно прекрасной женщин въ высшемъ свт, которой вс завидуютъ, потому что она миле и умне всхъ…

А Благовъ ничуть, повидимому, не сердясь и улыбаясь ей, сказалъ:

— Франція много измнилась. Красавица въ пятьдесятъ лтъ не то, что въ двадцать пять… Не правда ли?

Тогда вмшался мужъ и грубо и прямо спросилъ:

— Вы разв грекъ, monsieur Благовъ?

А Благовъ ему:

— Не грекъ, но, конечно, если бы мн выбирать, то я скорй желалъ бы быть грекомъ, чмъ парижаниномъ.

— Я позволю себ сомнваться въ этомъ! — сказала мадамъ Бреше. (Хорошо, что это сказала она, а не мужъ.)

При этомъ разговор присутствовали Коэвино и драгоманъ Какачіо. Они оба говорили, что онъ былъ веденъ тихо, даже съ улыбкой; но, глядя на лица и слыша тонъ обоихъ консуловъ, становилось непріятно и страшно. Во взглядахъ ихъ и въ тон дышало столько сдержанной вражды и усилій воли, чтобы побдить въ себ гнвъ и ненависть, что надо было изумляться, какъ они оба въ этомъ случа хорошо владли своими страстями.

Съ тхъ поръ-то, какъ я сказалъ, Благовъ особенно сталъ остерегаться всякой близости съ Бреше и всякихъ разговоровъ съ нимъ, выходящихъ за черту необходимости. Предчувствуя возможность такого оскорбленія, котораго онъ простить будетъ не въ силахъ, честолюбивый молодой человкъ не хотлъ запутывать себ карьеры какимъ-нибудь ненужнымъ затрудненіемъ, какою-нибудь громкою исторіей, которая могла кончиться быть можетъ и въ ущербъ его служб (особенно, если эти слухи о тайномъ соглашеніи были справедливы). Онъ былъ вмст съ тмъ увренъ въ своей энергіи и не считалъ нужнымъ раздражаться и возбуждать ее въ себ безъ крайности. Этотъ человкъ былъ удивительно даровитъ и обиленъ тмъ, что зовутъ рессурсы, богатъ разными средствами жить и вести трудную борьбу жизни человческой.

Онъ и Бакеву постоянно совтовалъ длать то же и удаляться отъ Бреше. Но Бакевъ не любилъ своего начальника и не слушался его; онъ, вроятно, изъ зависти къ его способностямъ и быстрой карьер (Благову было всего двадцать шесть лтъ тогда), любилъ все длать вопреки ему и по-своему. Безъ Благова онъ во всемъ и безпрестанно совтовался съ Бреше, во все его вмшивалъ, былъ съ нимъ слишкомъ откровененъ и слабъ. Быть можетъ, для хода длъ оно было и недурно, въ томъ смысл, что безъ Бреше, самъ по себ, Бакевъ и половины тхъ удовлетвореній для консульства не находилъ бы у турокъ, которыя онъ получалъ съ помощью французскаго консула. Это такъ; и т люди у насъ, которые прежде всего судятъ о политическомъ результат, хвалили Бакева за это. Нашъ почтенный и простодушный Бичо Бакыръ-Алмазъ, глядя на то, какъ ухаживалъ Бакевъ за Бреше, говорилъ, стуча себя по обыкновенію пальцемъ по виску (понимаемъ мы! все понимаемъ!..) «Да, эффенди мой! Россія — государство! государство, эффенди мой!.. Гд львинаго зуба нтъ, лисій хвостъ уметъ себ привязать!..»

Бреше покровительствовалъ Бакеву, но уже давно былъ съ нимъ не всегда вжливъ и одинъ разъ позволилъ себ сказать сухо и грубо, когда тотъ обратился къ нему вновь по какому-то длу: «Опять дла! У васъ все дла!» Другой разъ у нихъ произошла было ссора по поводу простого разговора о танцахъ, на карточномъ вечер у самого Бреше въ дом. Madame Бреше стала жаловаться, что въ Янин совсмъ не бываетъ настоящихъ баловъ и никто по-европейски танцовать не уметъ. На стол стоялъ ужинъ и между прочимъ ветчина. Г. Бакевъ, желая, видно, показать при гостяхъ, что онъ очень хорошо знаетъ по-французски и что онъ съ Бреше на равной ног, спросилъ у него:

— Et vous monsieur Brech'e, gigotez– vous quelquefois?

Г-ну Бреше этотъ тонъ не понравился, и онъ отвчалъ ему, возвышая голосъ и съ непріятнымъ выраженіемъ въ лиц:

— Gigote-toi… Quant `a moi je mangerai du gigot!

Бакевъ смолчалъ.

Наконецъ предсказанія Благова оправдались по поводу одного дла, въ которомъ Бакеву, внутренно оскорбленному этимъ словомъ: «gigote-toi», захотлось дйствовать нсколько враждебно противъ Бреше.

Былъ въ Янин одинъ эмпирикъ-докторъ итальянецъ. Итальянскаго консула не было, и итальянцы вс были подъ защитой Бреше. Этотъ итальянецъ женатъ былъ на гречанк; отецъ гречанки, уроженецъ острова Итаки, имлъ русскій паспортъ (такъ точно, какъ мой отецъ имлъ греческій). У итальянца съ тестемъ были общія торговыя дла. Они вмст, напримръ, занимались контрабандой (кажется піявокъ, но я наврное не помню), и Благовъ не разъ увщевалъ своего подданнаго оставить это. Наконецъ они попались. Какъ ни дерзокъ былъ Бреше, но не могъ же онъ съ турками дйствовать одною лишь дерзостью; особенно, когда они были правы и когда паша писалъ ему бумаги крайне осторожныя и основательныя, избгая, сколько могъ, всякихъ личныхъ съ нимъ объясненій. Ему однако хотлось во что бы то ни стало защитить своего итальянца. Паша уже написалъ дв бумаги и просилъ отвта. Итальянецъ, испугавшись штрафа, пошелъ самъ просить Бакева, чтобъ онъ взялся защитить его тестя.

— Я больше надюсь на русское императорское консульство, illustrissimo signore! — сказалъ онъ, чуть не цлуя руку Бакева. — Паша такъ любитъ господина Благова, а господина Бреше онъ ненавидить. O! illustrissimo signore!.. Вся моя надежда на васъ.

Бакеву это очень польстило; онъ призвалъ тестя, уговорилъ его, чтобъ онъ принялъ на себя это дло, взялъ шляпу, трость, кавасса и пошелъ въ Порту. Тамъ онъ секретно и долго просилъ пашу оставить это дло, потому что замшанъ русскій подданный, тесть итальянца; просилъ его именемъ Благова, который скоро прідетъ и будетъ этому радъ.

Паша уступилъ ему довольно охотно: «въ угоду господину Благову», сказалъ онъ. Бакевъ вернулся съ торжествомъ. Паша между тмъ сказалъ прямо драгоману французскому такими словами: «Передайте monsieur Бреше, что я не желаю ссориться съ консулами и съ моей стороны готовъ на всякую уступку. Дло вашего итальянца кончено, мы уже съ господиномъ Бакевымъ говорили объ этомъ… Я не требую штрафа, а прошу лишь, чтобы впредь не повторялась эта контрабанда».

Бреше, уже взбшенный тмъ, что итальянецъ осмлился обратиться къ Бакеву, недовольный самимъ Бакевымъ за глаголъ gigoter, объявилъ чрезъ своего драгомана, что онъ уступокъ не просилъ никакихъ, что Франція не нуждается въ нихъ, и что онъ еще не отвчалъ на дв офиціальныя бумаги. Вмст съ тмъ тотчасъ же написалъ паш самый грубый отвтъ, въ которомъ, не говоря даже о контрабанд, спрашивалъ у него: «Какъ онъ смлъ захватить собственность человка, вдвойн находящагося подъ защитою французскаго флага, какъ итальянца и какъ католика?» Самого же итальянца онъ изругалъ «бестіей» и вытолкалъ въ шею, потомъ пошелъ въ Порту, далъ пощечину часовому у воротъ, за то, что тотъ поздно отдалъ ему честь ружьемъ, и самому паш сказалъ такъ:

— Вы слишкомъ скоро забыли, что Франція за васъ недавно въ Крыму проливала свою благородную, священную кровь, которой все человчество должно дорожить!

— Это законъ, — отвчалъ паша.

— Я предписанія особаго не имю отъ своего посла объ этомъ именно предмет, а безъ предписаниія посла вс ваши законы и новыя распоряженія для меня не обязательны.

Прямо отъ паши Бреше похалъ на домъ къ Бакеву, не засталъ его тамъ, отыскалъ его въ англійскомъ консульств и въ присутствіи Корбетъ де-Леси, его драгомана и еще какихъ-то людей, сказалъ Бакеву, что онъ ходилъ къ нему «наложить руку на его лицо».