Чтение онлайн

— Какъ же ты хочешь освободить этого злодя и простить ему и стать его женою, когда у тебя и теперь на лиц видны слды его зврства?

— Богъ велитъ прощать обиды, бей мой.

— Прекрасно. А бднаго доктора какъ же ты оставишь, кто же будетъ смотрть за нимъ? — спросилъ Ибрагимъ.

— Брить его? — сказалъ Сабри.

— Разв онъ худо съ тобой обращается?

— Нтъ, — отвчала Гайдуша. — Дай Богъ ему здоровья и долголтія… Онъ взялъ меня въ служанки сиротой и мужичкою меццовской; я дочь носильщика простого. А онъ изъ меня теперь человка сдлалъ, который все понимаетъ, и умъ мой развилъ даже, бей эффенди мой. Но докторъ человкъ большой, иметъ связи, отношенія, званіе прекрасное, а я желаю устроить тоже мою судьбу и освободить этого человка, который уже довольно былъ за меня правительствомъ наказанъ.

Турки помолчали, и потомъ Ибрагимъ, принявъ опять серьезный видъ, сказалъ спокойно:

— Этого нельзя… Иди по-добру по-здорову. Вонъ!

Гайдуша поблднла, но сказала твердо:

— Прошу васъ, бей эффенди мой, отдать это прошеніе мое самому паш господину нашему.

Ибрагимъ бросилъ ей назадъ прошеніе и отвчалъ:

— Несчастная! Иди вонъ! Не ты наказала разбойника, а девлетъ (государство). Не твоей морд, которую онъ разрзалъ, цна, а нуженъ порядокъ въ город. Слышишь?

— Бей эффенди мой… — осмлилась еще сказать Гайдуша.

Но Ибрагимъ привсталъ немного съ дивана, и Гайдуша выскочила въ дверь какъ молнія.

Беи захохотали громко, и я засмялся, но слегка и всмъ видомъ моимъ показывая, что я никогда не позволю себ забыть, въ какомъ высокомъ мст недостойный, пребываю въ этотъ мигъ.

Я поблагодарилъ обоихъ беевъ, низко поклонился имъ и вьшелъ очень довольный, конечно, собой и первымъ ходатайствомъ своимъ въ Порт. «Вотъ, что значитъ тнь отца моего и русскій флагъ!.. И я, мальчикъ, сдлалъ дло, благодаря тому, что этотъ флагъ и эта тнь меня осняютъ…»

Но и эта радость моя была очень непродолжительна. За воротами конака меня встртила фурія. Я не ожидалъ никакъ ее тутъ увидать и, не принимая никакого участія въ сцен ея съ беями, я думалъ, что и она не обратила на меня вниманія.

Едва только вышелъ я со двора на улицу, какъ Гайдуша внезапно кинулась на меня и закричала такъ, что прохожіе остановились.

— Это ты, bastardo, это ты, змя подкрался уязвить меня… Проклятый!.. Вы все съ отцомъ своимъ, загорская деревенщина, путаетесь во все. Подожди, подожди! Почернешь и ты скоро, три раза проклятый, чтобы тебя взялъ Харонъ скоре отъ лица земли… Подождите!.. И отецъ твой ослпнетъ, я теб говорю, я!.. И ты, bastardo, ни въ чемъ успха не будешь имть… И матери твоей глупой пусть Богъ никогда грховъ ея не проститъ… А! Чтобы вы вс никогда не спаслись ни въ этомъ свт, ни въ будущемъ…

— Стой, стой, кира-Гайдуша, за что ты насъ проклинаешь! — воскликнулъ я въ ужас, и точно вся внутренность моя содрогнулась отъ этихъ искреннихъ и пламенныхъ проклятій… У этой женщины было столько энергіи и въ дух, и въ рчахъ, и въ движеніяхъ, и во взор!

— За что? за что?.. Смотрите на этого невиннаго и бднаго мальчика! Подожди… лопнутъ у отца твоего больные его глаза, лопнутъ… И что вы такое? Что вы? Разв вы изъ настоящей архонтской городской семьи? Разв въ васъ какое-нибудь особое благородство есть? Какая-нибудь фантазія? Образованность? Деликатные вы люди что ли?.. Знаешь ли, что у меня, дуракъ ты, больше ума, чмъ у всей вашей семьи!..

Я не зналъ, куда укрыться отъ стыда и ужаса; жиды, которыми полонъ этотъ кварталъ, обступили насъ и смялись. На счастье мое одинъ изъ турецкихъ солдатъ, находившихся поблизости, обратилъ вниманіе на вопли Гайдуши, подошелъ и, обратясь къ ней, спокойно спросилъ ее:

— Зачмъ ты здсь, блудница, такъ громко кричишь?.. Здсь конакъ паши близко.

— Конакъ паши?.. — вспыхнувъ еще больше въ лиц, повторила изступленная женщина. (Должно быть она горла желаніемъ и пашу оскорбить въ этотъ мигъ, но удержалась.)

— А если къ паш бдныхъ людей добрые люди не пускаютъ?..

— А не пускаютъ, значитъ не надо; должно итти домой, — сказалъ ей спокойно старый солдатъ, взялъ ее за плечи, повернулъ, толкнувъ хорошенько въ спину, и хладнокровно промолвилъ:

— Гидъ, роспу! (маршъ, блудница!) Однимъ мановеніемъ руки разогналъ жидовъ и сказалъ мн строго: — И ты, малый, иди домой.

Я признаюсь, гршный человкъ, благословилъ въ эту минуту и власть султана, и беевъ, и солдата! Я съ радостью вручилъ бы старому воину пять-десять піастровъ бакшишу; но я говорилъ уже теб, что мать моя рдко позволяла отцу давать мн деньги; она, ты это знаешь, все боялась, чтобъ я не пошелъ куда-нибудь… туда, куда, по ея мннію, уже давно вроятно влекли меня мой высокій ростъ, мои восемнадцать лтъ и розы воздержной и здоровой юности, которыя все больше и больше расцвтали на моихъ щекахъ. Однако я нашелъ въ карман два піастра, подошелъ тихонько къ солдату, сказалъ почтительно и робко: «Ага мой, я васъ благодарю!» и положилъ ему деньги въ руку. Солдатъ сурово взглянулъ на меня, на деньги, приложилъ руку къ груди и удалился молча.

«Добрый воинъ, — подумалъ я, — ничего худого мн не сдлалъ и отъ вдьмы бшеной спасъ! Дай Богъ ему жить и спастися! Нтъ, хорошіе люди эти турки, что говорить!»

Я поспшилъ обрадовать и утшить доктора. Онъ побился безъ служанки дня два, а на третій Гайдуша снова пришла къ нему, и они надолго помирились. Онъ кричалъ ей: «А-а! ты поняла теперь мою силу въ Порт! Поняла? Постигла?»

Со мной съ тхъ поръ онъ навсегда пересталъ обращаться важно и небрежно, а все ласкалъ и обнималъ и звалъ: «сокровище мое!» Незадолго до этой исторіи я пришелъ къ нему просить немного денегъ взаймы на табакъ; онъ все переспрашивалъ у меня: «На табакъ? на табакъ?» и досталъ очень медленно и далъ немного, съ недовольнымъ выраженіемъ лица. А посл этого дла онъ самъ, встрчая меня, тотчасъ отводилъ въ сторону и заботливо и тихо спрашивалъ: «Табакъ есть?» И если не было, поспшно клалъ мн въ руку большую серебряную монету и настаивалъ: «Возьми! возьми, мой Адонисъ! Возьми, мое сокровище!»

Таково было мое первое дло въ Порт.

Другое дло, въ которомъ мн волей и неволей пришлось принимать участіе и за которое я пострадалъ немало, было гораздо важне ссоры доктора съ Гайдушей. Если гнвъ и проклятія Гайдуши причинили мн много стыда на улиц и заставили меня вознести къ небу даже мольбу за долголтіе султана и его слугъ, то въ этой второй исторіи я прошелъ черезъ такія минуты страха, которыхъ я не испытывалъ ни на озер ночью, когда мн казалось, что лодочникъ съ большими усами хочетъ насъ утопить за то, что г. Бакевъ назвалъ рамазанъ праздникомъ фанатизма, ни при вид казни Саида.

На озер я не чувствовалъ по крайней мр за собой самимъ противъ турокъ никакой вины и преступленія; во время казни я былъ пораженъ больше жалостью, чмъ страхомъ за себя… Но теперь… Слушай и радуйся, мой патріотъ!

Есть въ Эпир нкто попъ Коста. Кто только его не знаетъ? И какъ его не знать! Голосъ у него громкій, ростъ высокій, видъ безстрашный, взглядъ орлиный; онъ уже не молодъ — бородка и кудри его давно сдютъ, но лицо его, тонкое и твердое, мн кажется, до сихъ поръ еще моложе моего, и въ то время въ немъ не было еще ни одной морщины. У него въ предмсть есть небольшой домикъ; есть попадья еще не старая, румяная и полная; есть двое дтокъ; но нтъ ни прихода, ни денегъ… Приходъ у него отняли за «постоянное вмшательство въ неподобающія дла». Приходъ, по настоянію турецкихъ властей, отнялъ у него самъ янинскій владыка. И владыку утомилъ попъ Коста необузданнымъ и безпокойнымъ нравомъ своимъ. Престарлый владыка искалъ лишь спокойствія и мира. Довольно съ него было и тяжкой отвтственности, которую онъ несъ предъ Портой, какъ главный представитель народа своей епархіи, народа, ты знаешь, мстами угнетеннаго въ чифтликахъ у беевъ-землевладльцевъ (изъ нихъ очень немногіе, увы! похожи на благороднаго Абдурраима), зато мстами независимаго, тревожнаго, воинственнаго, склоннаго къ распрямъ, возстаніямъ, разбою, по одной лишь страсти къ геройству и молодечеству. Довольно было съ бднаго владыки распрей и оппозиціи нашихъ архонтовъ, которые претендовали распоряжаться безъ зазрнія совсти суммами благодтелей; которые хотли, чтобъ ихъ дти въ училищ имли особыя права (какъ ты видлъ въ исторіи учителя съ отчаяннымъ моимъ Аристидомъ); довольно было съ преосвященнаго и того, что богатые яніоты не признавали равными себ не только бдныхъ и порабощенныхъ землепашцевъ янинской долины, не только сулійскихъ героевъ-клефтовъ, которые въ случа борьбы за отчизну сумли бы снова напомнить дяніями своими кровавыя и блестящія времена Марковъ Боцарисъ и Дзавели; нтъ, они не хотли равнять съ собою и насъ, богатыхъ и грамотныхъ загорцевъ, во всей Турціи, Греціи и Молдаво-Валахіи знаменитыхъ умомъ, изворотливостью, ученостью, жертвами денежными и трудами на пользу родины… Митрополиту приходилось съ утра и до ночи думать то о томъ, чтобы паша не подозрвалъ его въ сообщничеств съ недовольными, то о томъ, чтобы бдные греки не роптали на него за потворство богатымъ; чтобы богатые не сочли его демагогомъ и не потребовали у патріарха его смны, не набрали бы сотни подписей подъ жалобой на него; чтобы консулы, наконецъ, не писали бы противъ него въ свои посольства — одинъ, что онъ «слишкомъ туркофилъ и даже по-турецки говоритъ охотне, чмъ по-гречески»; а другой — что онъ въ постоянныхъ сношеніяхъ съ людьми подозрительными и буйными, что онъ можетъ быть предсдатель какой-нибудь тайной гетеріи революціонной, орудіе греко-русскихъ крамолъ и подкоповъ. Ему хотлось отдохнуть на диван, почитать спокойно, гря у жаровни старыя кости, а тутъ присылали отъ паши его требовать немедленно… Поймано двое грековъ; они вырзали въ дальнихъ горахъ турецкихъ караульныхъ. Одинъ изъ этихъ ужасныхъ, растрепанныхъ людей съ длинными волосами, съ лицомъ зврскимъ и безстыднымъ, ссылался на него, увряя, что владыка его знаетъ давно и что онъ совсмъ не тотъ убійца, а человкъ миролюбивый и хорошій. И вотъ ему надо было ссть на коня и спшить въ Порту и отрекаться отъ этого человка и усовщевать его…

Прибгалъ къ нему изъ дальняго сельскаго прихода молодой и красивый священникъ и показывалъ съ гнвомъ и воплями синія пятна на тл и царапины глубокія и говорилъ, что его поймали ночью какіе-то люди христіане и арнауты-турки вмст… и пытали, и увчили, и убить хотли… И что онъ дойдетъ до патріарха, и до пословъ великихъ державъ, и до визиря великаго, и до султана самого, если его не удовлетворятъ и не накажутъ примрно оскорбителей и мучителей этихъ; что онъ, если его не удовлетворятъ сразу, приметъ мусульманство или католичество, лишь бы найти себ защиту и путь ко мщенію… Поднималъ опять владыка тяжелое и старческое тло свое съ мягкаго дивана и садился на коня и халъ… И вотъ оказывалось, что молодой священникъ былъ волокита и обольститель, что онъ былъ именно тмъ, чмъ хвастался Аристидъ: «Яни и все тотъ же Янаки, да распутный Яни!» И что арнаутамъ-сосдямъ и крестьянамъ-грекамъ наскучили его грхи и его любострастныя интриги, отъ которыхъ не могла защитить ни христіанская святыня семейнаго очага, ни мусульманскіе затворы; нсколько молодцовъ и той и другой вры согласились поймать его ночью и наказали сурово и крпко. Турки-чиновники и беи радовались и смялись этому позору и говорили одобрительно: «Хорошій попъ! красивый, очень красивый попъ! прекрасный попъ!!» И владыка былъ посрамленъ…