Чтение онлайн

Тогда митрополитъ поврилъ ей, лицо его измнилось и успокоилось. Онъ сталъ спрашивать у отца Арсенія, кто она и откуда, изъ какой семьи и какихъ лтъ была потурчена и когда задумала обратиться.

Выслушавъ все внимательно, митрополитъ позволилъ ей оставаться тутъ пока, а самъ веллъ опятъ подать себ коня и вышелъ изъ церкви, говоря отцу Арсенію со вздохомъ:

— Хорошо это! Но посмотримъ теперь, что намъ съ туречиной со всей этой длать… Консуловъ извстить бы надо стороной… поскоре…

Отецъ Арсеній повторялъ съ радостью:

— Извстимъ! извстимъ… извстимъ… Хорошо! хорошо! Все хорошо… Все слава Богу… Извстимъ… извстимъ…

Лошадь подавали; я бросился держать стремя; тогда только владыка замтилъ меня и сказалъ:

— А! и ты, благословенный, здсь?..

Онъ подалъ мн руку и прибавилъ, обращаясь къ отцу Арсенію:

— Ты бы самъ здсь съ ней остался; а къ русскому и къ эллину можно хоть бы и его послать. Онъ мальчикъ разумный, и отецъ его драгоманъ ихній… Не такъ замтно будетъ, какъ если отъ насъ кто-нибудь пойдетъ… Какъ ты думаешь, сынъ мой?

Я сказалъ: какъ прикажете; и ужъ ободренный первымъ успхомъ, одушевленный мыслью о спасеніи бдной Назли, успокоенный тмъ, что теперь одинъ, безъ Назли, я пройду безопасне, я полетлъ какъ на крыльяхъ въ русское консульство. Изъ осторожности я все-таки обошелъ базаръ далеко кругомъ и миновалъ благополучно вс т мста, гд боялся встртить турокъ. Но я боялся напрасно. Еще въ город немногіе знали объ этомъ событіи.

Гораздо трудне было мое положеніе въ консульствахъ. Эллинскаго консула я не засталъ дома; побжалъ къ отцу Аристида, къ драгоману, и его не засталъ; прихожу на русскій дворъ, Ставри говоритъ:

— Поди въ домъ Бакева, тамъ и Бостанджи-Оглу чай пьетъ, потому что у Бакева сегодня французъ и австріецъ въ гостяхъ.

Я спшу къ Бакеву и только что отворяю калитку на дворикъ его, прямо мн навстрчу monsieur Бреше съ своимъ кавассомъ. За нимъ австрійскій консулъ и самъ Бакевъ.

Я посторонился поспшно и не зналъ, что мн длать. Они уходили, и я не смлъ остановить ихъ и сказать въ чемъ дло. Никто мн этого не поручалъ и не приказывалъ.

Къ счастію самъ Бакевъ, увидавъ меня, сказалъ:

— А! вотъ и самый этотъ Одиссей!..

Я понялъ, что они уже знаютъ о дл Назли. (Въ самомъ дл, Бостанджи-Оглу, врно, обдумавъ посл, что онъ не иметъ права пренебречь этимъ, поспшилъ отыскать управляющаго и разсказалъ ему.)

Консулы остановились, и Бреше, повелительно обратясь ко мн, съ уничтожающимъ взглядомъ и строгимъ голосомъ сказалъ:

— Voyons de quoi s’agit-il?

Я сказалъ только, что отвелъ въ митрополію одну турчанку, которая желаетъ обратиться въ христіанство…

— Et ce coquin de D'espot-effendi que fait-il maintenant?

Я сказалъ:

— Je n’en sais rien, monsieur le consul. Меня не онъ прислалъ, я самъ пришелъ.

— Онъ, я думаю, ничего не длаетъ! — продолжалъ monsieur Бреше. — Онъ любитъ только, какъ вс они, чтобъ ему говорили: «Севасміотате! Паніеротате! Qu’en dites-vous monsieur Ашенбрехеръ? Vous en savez quelque chose vous aussi? Пусть будетъ такъ, мы займемся этимъ дломъ…

И потомъ прибавилъ съ презрніемъ и гадкою усмшкой:

— Надо, однако, согласиться, что все это ужасно глупо. И я полагаю, что перспектива стать вчно невинною и ежедневно обладаемою гуріей въ раю Магомета гораздо забавне, чмъ проводить время въ томъ блаженств созерцательномъ, которое общаетъ намъ христіанскій клиръ… Sont-ils b^etes ces gens-la avec leurs conversions… Если бы тутъ была еще любовь какая-нибудь, какъ часто бываетъ, я еще понимаю… Ne serait-elle pas la maitresse de ce petit jeune homme par hasard? Cele serait moins b^ete…

Я съ недоумніемъ и горестью слушалъ, какъ попиралъ этотъ отвратительный человкъ наши священныя чувства, стоялъ въ почтительномъ молчаніи и съ радостью замтилъ, что Бакевъ даже и не улыбнулся въ отвтъ на грязную и безстыдную рчь Бреше; что касается до Ашенбрехера, то онъ улыбнулся насильно, покраснлъ и смутился; онъ былъ папистанъ, и жена его славилась у насъ какъ набожная католичка, которой чувство, съ одной стороны, доходило до фанатизма и противу насъ, а съ другой — принуждало ее иногда искать молитвы и въ православномъ храм.

Помолчавъ Ашенбрехеръ обратился ко мн очень вжливо и даже искательно и началъ разспрашивать: изъ какого квартала Назли и все, что я о ней знаю.

Обо всемъ томъ, что я зналъ про нее, я сказалъ, но, не теряя головы, я продолжалъ умалчивать и о томъ, что я видлъ и слышалъ въ митрополіи, и объ участіи попа Косты и отца Арсенія. Я не хотлъ никого запутывать и боялся испортить дло. Но Ашенбрехеръ былъ лукавъ и льстивъ. Онъ очень тонко (и все съ самою сладкою улыбкой склоняясь ко мн) разспрашивалъ меня, и такъ и иначе стараясь проникнуть въ какую-нибудь тайну, которую онъ подозрвалъ во всемъ этомъ.

— Вы, значитъ, сами отвели ее въ митрополію?

— Самъ отвелъ.

— А какъ же вы съ турчанкой вмст по улиц шли? Здсь сейчасъ на это обращаютъ вс вниманіе.

— Она была въ христіанской одежд.

— А! она была въ христіанской одежд! Хорошо. А гд жъ она переодлась?

— Она дома такъ была уже одта.

Я начиналъ лгать и съ ужасомъ чувствовалъ, что краска приливаетъ мн въ лицо.

— А! она была дома такъ одта? Вы ее, значитъ, прямо изъ дома взяли…

— Изъ дома прямо, господинъ консулъ… — продолжалъ я, какъ бы увлекаемый въ бездну этимъ жирнымъ и ласковымъ демономъ.

— Изъ Канлы-Чешме? — сказалъ Ашенбрехеръ, особенно лукаво прищуривъ глаза (я понялъ: это предмстье иметъ очень дурную славу); но я ршился стоять на своемъ и сказалъ:

— Да! оттуда.

Консулы вс улыбнулись. Бреше сказалъ:

— Je vous disais du’il y a quelque chose!

Но Бакевъ спасъ меня, сказавъ имъ:

— Не будемъ больше мучить этого бднаго юношу; онъ сконфуженъ. Къ тому же я полагаю, что надо заняться этимъ дломъ поскоре, пока фанатизмъ мусульманъ не разгорлся… Это и паш облегчитъ дло, если только онъ захочетъ быть справедливымъ.

Бреше сказалъ:

— Это правда! — И, тотчасъ же обратясь къ своему кавассу, послалъ за своимъ драгоманомъ, monsieur Какачіо, и вслдъ затмъ вс они трое ушли, оставивъ меня одного.

Я сказалъ себ: «слава Богу! все хорошо!» И пошелъ домой въ церковь св. Марины.

Но едва только я поравнялся съ домомъ одной турецкой школы, которая была не очень далеко отъ насъ при мечети, какъ вдругъ выбжала изъ нея толпа дтей и начала кричать мн: «гяуръ! море! гяуръ! бре! гяуръ!» и осыпала меня камнями. Одинъ изъ нихъ попалъ мн въ спину и крпко ушибъ; другой, поменьше, въ голову. Я не зналъ, куда мн бжать: дти были со всхъ сторонъ и прыгали, и кричали, и дразнили меня. Сбоку раздался громкій смхъ. Я оглянулся. На углу стояли двое молодыхъ турокъ; младшій былъ сеисъ 56 , другой немного постарше, софта 57 , въ блой чалм. Обернувшись къ нимъ, я сказалъ по-турецки: «На что жъ такой стыдъ и срамъ… Что я сдлалъ?..» Едва я только вымолвилъ это, лицо молодого сеиса остервенилось, онъ оглянулся туда и сюда, кинулся на меня, повалилъ меня однимъ ударомъ и началъ бить ногами и руками такъ сильно, что я не въ силахъ былъ уже защищаться… Я началъ кричать… Но и дти подняли такой общій вопль, что, конечно, голоса моего разслышать было нельзя… Наконецъ, усладивъ свою злобу, сеисъ всталъ и ударивъ меня еще разъ ногою въ грудь, сказалъ: «собака!» и отошелъ. Софта не билъ меня; онъ стоялъ около, смотрлъ и смялся. Потомъ, когда сеисъ всталъ съ земли, на которой онъ такъ безжалостно попиралъ меня, софта помогъ мн встать и, только давъ мн одну пощечину, толкнулъ и сказалъ: гидъ! пезевенгъ!» (пошелъ! сводникъ!)