Чтение онлайн

Я опять хотлъ уйти поскорй отъ нея, но она вдругъ снова схватила рукой шубу и воскликнула совсмъ другимъ голосомъ:

— Ба! какая прекрасная шуба!.. Пятнышки, пятнышки, пятнышки, пятнышки. Это знаешь что такое? Это вдь рысь! Прекрасно! Очень прекрасно! Скажи мн, милый барашекъ мой, это ты самъ себ сдлалъ, или теб твой отецъ купилъ?..

И прежде еще чмъ я усплъ отвтить ей, она кинулась мн лицомъ подъ шубу, спряталась у меня на груди и оттуда кричала:

— Какъ прекрасно здсь! Какъ хорошо пахнетъ у него тутъ въ шуб!.. Тепло, тепло!

Я старался оттолкнуть ее и вынуть ея голову изъ шубы; она сопротивлялась… Я начиналъ уже сердиться; киръ-Ставри улыбался, но, увидавъ наконецъ эту борьбу, сказалъ ей строго:

— Э! Зельха! полно! оставь Одиссея! я теб говорю. Я консулу на тебя пожалуюсь…

Зельха вышла изъ шубы моей, высокомрно оглядла меня еще разъ съ ногъ до головы, и сама очень строго обращаясь къ Ставри:

— Одиссей? Ты говоришь Одиссей? Это имя его? Одиссей? Никогда не слыхала! Какое скверное имя — Одиссей… пожала съ недоумніемъ плечами, еще одинъ разъ сказала: — Одиссей! что за вещь такая?

И вдругъ нахмурила брови, топнула на меня ногой и закричала:

— Что ты стоишь, море, иди наверхъ, узнай, что длаетъ большой эффенди… знаешь, у меня къ нему дло большое есть…

И толкнула меня въ спину: — Иди! иди!

Тогда ужъ и мн стало смшно, и я сказалъ: «хорошо! пойду…» И пошелъ въ канцелярію, думая: «вотъ дерзкая какая она и необразованная, и у нея, смотрите, есть тоже дла! мои дла, это точно дла, не меньше бакевскаго, посмотримъ еще, что скажетъ м-сье Благовъ о моихъ врагахъ, о софт и сеис! вотъ это дла!»

Раздались опять шумъ и бряцанье за мной, и я увидалъ внезапно предъ собою трехъ консуловъ разомъ: Корбетъ де-Леси, Ашенбрехера, нашего эллина и съ ними трехъ кавассовъ… вс были въ офиціальныхъ фуражкахъ. Ставри повелъ ихъ наверхъ.

Я видлъ, какъ впереди всхъ шелъ низенькій и весь чисто-выбритый англичанинъ въ мховомъ длинномъ пальто и все съ манжетками женскими на сборкахъ. А за нимъ австріецъ и Киркориди, оба большіе, оба очень толсты. Но австріецъ, еще не старый и живой, не отставалъ отъ Леси, а нашъ поднимался не спша и дышалъ тяжело на вс сни…

Я смотрлъ, какъ они вс шли на лстницу, и слышалъ, что Ашенбрехеръ сказалъ по-французски: «il n’est pas trop coulant…» «Nous verrons!» отвчалъ Леси. А Киркориди молчалъ.

Я тотчасъ же поспшилъ въ канцелярію и передалъ эти слова консуловъ Бостанджи-Оглу и спросилъ, что такое это слово coulant. Бостанджи-Оглу кинулся искать въ словар, нашелъ и съ радостью воскликнулъ:

— А! уступчивый… хорошо! это значитъ, они мирить взялись… — потомъ прибавилъ: — Бги, Одиссей, за Бакевымъ скорй… скажи ему.

Я тотчасъ же побжалъ на квартиру, разсказалъ Бакеву все, сказалъ, что Бреше прізжалъ самъ и что онъ на снгъ съ камней съхалъ. Г. Бакевъ отвчалъ мн очень сухо и печально: «благодарю васъ…» и мы вмст вернулись въ консульство. Онъ прямо пошелъ наверхъ, туда, гд собрались консулы, а я въ канцелярію.

Вотъ что произошло наверху.

Ашенбрехеръ лучше всхъ другихъ консуловъ уживался и съ Бреше, и съ Благовымъ, и съ Леси. Онъ былъ всхъ слабе въ стран, всхъ уступчиве, можетъ быть, и по природ всхъ добре и любезне. Бреше завидовалъ независимости и популярности Благова, которая все росла и росла, и ненавидлъ русскихъ. Корбетъ де-Леси раздражалъ ему нервы своею щепетильностью и формализмомъ и тмъ, что онъ звалъ: des simagr'ees britanniques!

Когда посл покушенія Орсини на жизнь Наполеона III во Франціи столь многіе были возбуждены противъ Англіи и восклицали съ бшенствомъ, что надо, наконецъ, разгромить этотъ притонъ, это вчное убжище разныхъ преступниковъ и политическихъ авантюристовъ, Корбетъ де-Леси опасался серьезнаго разрыва между двумя государствами. Ему необходимо тогда было сдлать визитъ господину Бреше. Онъ пришелъ, просидлъ ровно десять минутъ (по часамъ) и ушелъ. Когда же все утихло, онъ опять пришелъ и просидлъ боле часу. Вотъ такія вещи не нравились господину Бреше. Ему кажется все на свт не нравилось!.. Не нравилось ему также, что Леси слишкомъ часто спрашивалъ: «офиціально или офиціозно вы это говорите?» А еще боле надодалъ англійскій консулъ Бреше тмъ, что у Леси турки были все прекрасные люди, все честные люди, все правые люди. Бреше нужно было кого-нибудь сокрушать для величія императорской Франціи… Кого же сокрушать, какъ не этихъ бдныхъ варваровъ? Они подъ рукой; у нихъ нтъ ни Парижа, столицы земного шара, ни французскихъ префектовъ. Леси опасался дерзости француза и считалъ за счастье не имть съ нимъ дла. Еще недавно, въ самый день столкновенія Бреше и Бакева у него въ дом, тотчасъ посл столкновенія, которое очень разгнвало старика (у него въ дом! Какъ это могъ произойти такой безпорядокъ! Чуть не кулачный бой!), Леси, говоря съ г. Бреше, не безъ раздраженія выразился, между прочимъ, такъ: «Одинъ разъ былъ вотъ какой у насъ случай… Французское посольство позволило себ…»

Бреше прервалъ его: «Monsieur de Lecy!.. Выраженіе ваше позволило себ нейдетъ въ приложеніи къ посольству Франціи…»

Но старику ужъ Бреше надолъ до-нельзя; онъ задрожалъ, затрясъ головой и сказалъ: «Извольте, извольте, въ другой разъ я буду, встрчаясь съ вами, въ одной рук держать какой-нибудь словарь, а въ другой револьверъ…»

«Продолжайте вашъ разсказъ!» сказалъ Бреше примирительно.

Но Леси отвчалъ сдержанно и злобно: — «Да, я продолжаю… Посольство Франціи позволило себ однажды…»

Бреше снесъ это; нельзя же ему было разомъ сокрушить всхъ…

Благова Леси любилъ больше и уважалъ его, какъ человка стариннаго дворянскаго рода, но трепеталъ московскихъ интригъ и видлъ ихъ везд, подозрвалъ, искалъ ихъ всюду. Вдругъ выходилъ изъ своей апатіи и уединенія, шелъ къ Киркориди, шелъ къ Ашенбрехеру и безпокоился у нихъ: «Нтъ ли еще чего-нибудь? Откуда разбой въ горахъ? Не видлся ли Благовъ съ разбойниками въ самомъ дл?.. Что за ящикъ съ пистолетами ему прислали?.. (И ящикъ въ самомъ дл былъ, только не съ пистолетами, а съ такъ-называемыми pr^unes pistoles. Но на турецкой таможн испугались.) Не слыхать ли чего о русскихъ рубляхъ?.. Правда ли, что онъ въ лсномъ селеніи Вувуса, на самыхъ дальнихъ загорскихъ высотахъ, подарилъ пильщикамъ образъ Воздвиженія Честнаго Креста и сказалъ имъ: «Все у васъ хорошо тутъ на лсопильн вашей, только образа нтъ и лампады въ углу. Это дурно. Надо, чтобъ у васъ было, какъ у насъ въ Россіи…» Правда ли это? Это чистый панславизмъ!» шепталъ Леси то австрійцу, то греку. И они соглашались и вздыхали и говорили: «Что длать?» И писали вс объ этомъ образ и писали…

Кром того и лично Леси былъ не совсмъ доволенъ Благовымъ; до него дошло, что Благовъ рисовалъ на него очень удачные карикатуры, напримръ такого рода: «Охота», «Лсъ». Стоитъ Леси съ ружьемъ и смотритъ наверхъ озабоченно. На козырекъ его форменной фуражки сла птичка, и онъ спрашиваетъ ее: «Скажите мн, маленькая птичка, вы сли на фуражку мою офиціально или офиціозно? Я буду дйствовать сообразно съ этимъ!»

Что касается до Благова, то онъ Леси любилъ, уважалъ сердечно и, если иногда смялся надъ нимъ за глаза, то разв дружески и шутливо; а господина Бреше терпть не могъ, и смялся зло и брезгливо надъ его дурными манерами; какъ политическаго агента Благовъ остерегался французскаго консула и ненавидлъ его особенно, какъ представителя французской демократіи, которая была въ его глазахъ въ гражданскомъ смысл олицетворенная плоскость и грязь.

Между этими тремя упрямыми, самолюбивыми и вліятельными коллегами, какъ ручей между камнями и колючими кустами, струился толстый Ашенбрехеръ, пріятно и уклончиво извиваясь и журча…

Въ мстную политику мшаться дятельно, а не только наблюдательно, онъ былъ бы очень радъ, но что ему было длать?.. Конечно, можно со временемъ привлечь и всю Албанію къ великой имперіи Габсбурговъ, имющей раскинуть мощь свою до самыхъ Вратъ Блаженства 76 !.. Но… теперь? Что длать въ Эпир, гд нтъ славянъ? Разв изрдка-изрдка спросить у грековъ — и то даже не офиціозно, а какъ-то такъ — спросить у нихъ: «Согласились ли бы вы быть когда-нибудь подданными австрійскаго императора?» Хорошо еще, если грекъ отвтитъ на это уклончиво: «Наши люди, г. консулъ, слишкомъ не образованы, чтобы не бояться католицизма». А иной скажетъ и пряме: «Нтъ, грекъ такъ свободолюбивъ и гордъ въ своей народности, что по охот и съ любовью онъ подниметъ тяжесть только одной великой короны, короны особаго византійскаго императора». Интернунцій не поддерживаетъ въ распряхъ съ турками и строго велитъ агентамъ справляться самимъ на мст достойно и умно. Интернунцій Прокешъ-Остенъ самъ постарлъ, совсмъ пожелтлъ и, кажется, думаетъ только о томъ, какъ бы ему спокойно наслаждаться въ Константинопол. Ходитъ по утрамъ на дачи къ молодымъ посланницамъ, читаетъ съ ними нмецкихъ поэтовъ; на балахъ старается всхъ дамъ, подъ предлогомъ старости своей, брать за обнаженныя руки выше локтя и вздыхаетъ, говоря: «Какъ печально имть молодое сердце въ престарломъ тл!»