Чтение онлайн

Окинув взглядом толпу, я вспоминаю, что здесь я одновременно кто угодно и никто. Такое же безымянное лицо, как и любое другое. В этой мысли есть странное чувство свободы. Просто ещё один человек среди них, а не единственная выжившая в их самом ужасающем деле об убийстве.

Посреди дорожки я замечаю палатку с ярким изобилием цветов и свежих фруктов и направляюсь к ней. Продавщица — молодая женщина, чуть старше меня, — улыбается, когда я беру букет разноцветных ромашек.

— У вас есть гардении?

— Конечно, вон там, — говорит она, указывая на крупные белые цветы, собранные в широкой вазе.

Я выбираю лучшие, беру яблоко и расплачиваюсь. Уткнувшись лицом в сладкий цветочный аромат, напоминающий мне Бабулю Дэй, я направляюсь к грузовику, но останавливаюсь, когда свист привлекает моё внимание к палатке справа.

Высокий мужчина, значительно выше шести футов и сложенный как стена, держит в руках бейсболку, почесывая затылок.

— Не хочу быть грубым, но ты самая красивая catin, какую я видел за весь день.

Опять это слово.

Нахмурившись, я подхожу к его палатке, опуская цветы от лица.

— Можно кое-что спросить? Что, чёрт возьми, вообще значит catin?

— Так мы, валирцы, называем красивую леди.

Он протягивает ко мне широкую ладонь.

— Меня зовут Люк. Люк Бержерон.

Бержерон. Я не стану спрашивать, родственник ли он тому самому Бержерону с сексуальными глазами. Полагаю, да, учитывая, что у них есть несколько схожих черт… например, полные губы.

— Карли.

Пожимая ему руку, я осматриваю палатку, замечая всё это мясо.

— Это здесь мне заказывать Parrain Special?

— О да.

Его губы растягиваются в улыбке, и он вскидывает бровь.

— Слышала о моём Boudin51?

— Слышала. Я не совсем понимаю, что именно заказываю, но женщина сказала, что это вкусно. И что мне стоит попробовать.

— Женщина? Её случайно не Ана звали?

— Я не узнала её имени.

Облизнув губы, он окидывает меня взглядом.

— C’est bon52. Подожди здесь.

Он разворачивается к чему-то, напоминающему переносную кухню, и принимается жарить булочку в масле вместе с яйцом. Когда он заканчивает, сэндвич, который он вручает мне, кажется тяжёлым, и мои артерии буквально стонут в знак протеста.

— Думаю, тебе стоит переименовать это в «Особый сердечный приступ», Люк.

— Не думаю, что кто-то стал бы это есть, если бы я так сделал.

— Сколько я должна?

— За счёт заведения. Для jolie fille53.

С застенчивой улыбкой я киваю.

— Спасибо.

Сняв кепку, он снова чешет лоб, прищурив глаз.

— Есть номер, по которому я мог бы тебе как-нибудь позвонить?

Жаль, что он спрашивает это сразу после того, как дал мне что-то бесплатно.

— У меня нет телефона. И я не в плохом смысле это говорю. Я сейчас… как бы между городами.

— Тебе нужно место, где остановиться?

О, боже. Я не могу понять, у этого парня просто доброе сердце к бродяжкам или он отчаянно пытается затащить меня в постель.

— Нет, место у меня есть. Просто… пока нет телефона.

— Ну тогда приходи ещё как-нибудь, и я снова угощу тебя завтраком. Как тебе такое?

С улыбкой я киваю и приподнимаю свой сэндвич.

— Это очень щедро. Спасибо.

Господи боже, этот сэндвич на завтрак, наверное, лучшее, что я ела за последние месяцы. Запихивая в себя последний кусок, я одной рукой завожу грузовик на территорию кладбища «Спокойные сосны», где грунтовая дорога петляет через идеально ухоженный двор с надгробиями по обе стороны. Этот парень, должно быть, подмешал в ту колбасу чистый крэк, потому что, клянусь, я бы съела ещё один такой же.

Когда с ним наконец покончено, я выбираюсь из грузовика с цветами в руках и начинаю поиски. Несмотря на популярность этого места как туристической точки, я читала, что постоянное население острова составляет всего около полутора тысяч человек, так что кладбище не такое уж большое.

К сожалению, оно и не такое уж знакомое, а это значит, мне придётся обыскать каждый чёртов камень в этом месте.

Примерно через полчаса блужданий среди могил я нахожу первую:

Дельфина «Бабуля Дэй» Дежаре

1 января 1934 — 20 мая 2011

Преданная жена, мать, бабушка

Улыбаясь маленькому, неприметному надгробию, я подношу гардении к лицу и вдыхаю их аромат. Те немногие воспоминания, что у меня есть об этой женщине, уходят в раннее детство, когда она устраивала пикники в лесу для нас с Бри, Марсель и мной, и мы плели короны из магнолий и полевых цветов. Она говорила, что мы прекрасные королевы, которым однажды будут подвластны солнце и луна. Океаны и звёзды. И каждую весну у неё стояла большая ваза с гардениями, чей аромат наполнял её маленький дом такой сладостью, что навсегда будет напоминать мне о ней.

Я кладу цветы на могилу. Убирая руку, я судорожно ахаю при виде крови на своей ладони. Алый багрянец будто расползается по моей коже, и моя рука дрожит, пока я ищу источник раны. Я укололась о цветы?

Вытянув руку перед собой, я поворачиваю её, наблюдая, как кровь поднимается вверх, к предплечью. Тошнота скручивает желудок, а волна головокружения лишает равновесия. Я пытаюсь стряхнуть это, вытирая кровь о платье и размазывая её по цветочному узору.

— Отвернись, дитя.

Шёпот голоса возвращает меня в ту ночь, и каждая мышца в моём теле каменеет, становясь холодной и неподвижной.

— Отвернись, — со слезами говорит бабуля, пока мужчина рядом с ней, в козлином черепе, заносит длинное лезвие.

Он резко опускает его вниз, врубаясь ей в шею.

Я задыхаюсь и отшатываюсь назад, роняя второй букет цветов. Всё моё тело дрожит от этого видения, настолько яркого в моей голове, что оно должно быть настоящим.

Воспоминание о той ночи. Не больше чем мерцающая сцена, быстро поглощённая чернотой моего разума. Но эта сцена. Эта единственная сцена остаётся, и зажмуривание не стирает её. Страх в её глазах. Решимость в голосе. Кровь. Так много крови. Это выжигается в моём мозгу, как болезненная татуировка, которую невозможно содрать. Я не могу перестать видеть её лицо. Её глаза.