Чтение онлайн

Ни вашу собственную жизнь, ни деньги, ни феод —

Граф не отнимет ничего, коль всяк здесь предпочтет

Ему на верность присягнуть. А кто не хочет, тот

35 Сам без препятствий и помех из этих мест уйдет,

И граф изгнанника того ни в чем не упрекнет».

Но люди молвили: «Сеньор! Коль вам угодно, вот

Вопрос резонный. Клир и граф, пустив все средства в ход,

Не раз обманывали нас, суля благой исход,

40 И мы вкусили, веря им, ошибок горький плод.

Монфор заносчив и жесток, и коль он власть возьмет,

Что может графу помешать нас бросить в каземат?»

«Дурные мысли, — рек аббат, — пускай вас не страшат,

Ведь Папа действиям таким едва ли будет рад,

45 А граф не мальчик, чтоб свой челн отдать на волю вод.

И если граф обманет вас, то Церковь-мать начнет

Звонить во все колокола, бить в створы всех ворот —

И христианство, меч подняв, безумца в пыль сотрет.

Умейте графу услужить, вкусив от сих щедрот,

50 И вы уйдете, унося из улья воск и мед».

«Сужу я, — молвил мэтр Робер, — по многим из примет,

Что вас из сердца своего Монфор не вырвал, нет,

Он будет очень огорчен, коль причинит вам вред.

Но есть у графа некий враг, что знатен и богат,

55 Сеньор, что больше всех других пред графом виноват».

«Сеньоры! — молвил Аймерик[546]. — Коль я вношу разлад

В сердца и души, если граф, как говорит прелат,

Зол на меня лишь одного, то пусть мне даст синклит

Охранный свиток. С ним уйду, взяв тех, кто родовит».

60 «Останьтесь с нами, Аймерик! — вскричал Робер. — Долит

Меня печаль...» Но, помолчав, ему шепнул он: «Длит

На вас обиду граф Монфор. Бегите! Бог хранит

Того, кто, вверившись судьбе, отринул страха гнет».

На том закончился совет. Те, кто снискал почет,

65 С утра отправились в Вильнёв, не зная, что их ждет.

От бед тулузцам не спастись, всяк в рабство попадет,

Коль не поможет Бог.

Лесса 175

Себя, коль не поможет Бог, тулузцам не спасти,

Всю жизнь придется им теперь в оковах провести,

Ведь недруг рыцарство и честь задумал извести.

Спасет ли чудо горожан? Взойдет ли их звезда?

5 Лишь только солнце поднялось, гоня росу с листа,

Тулузцы, рыцари и знать, отнюдь не беднота,

Пешком отправились в Вильнёв, замкнув свои уста.

Скажу, что знатных горожан страшили те места,

Где встречу им назначил клир. Там рыцари Креста

10 Свои раскинули шатры и встали на постой.

Но скорбь и кроткую печаль явил отец святой[547],

Встречая паству. Мир и лад внушал сей речи строй.

«Скажу, сеньоры, — рек примас, — со всею прямотой,

Что оскудением ума, безумной слепотой

15 Я объясняю ваш мятеж. На вас легла пята

Злых сил, но бесов тех изгнать я попрошу Христа.

Средь вас сомнение царит и доблесть не в чести,

Вы — овцы, коим в дикий лес случилось забрести,

А я — ваш пастырь и пастух и призван вас спасти.

20 Овечкам стоит ли бежать, когда кричат им: “Стой!” —

Не лучше ль ласковый лужок, чем темный лес густой?

Я вас избавлю от беды, спасу от волчьих стай.

Бог дал мне знания и ум, возвысив неспроста.

Со мной вам слава суждена, а не безумств тщета.

25 Я и паршивую овцу не брошу никогда...

Ведь если по моей вине случится с ней беда,

То мой Владыка и Сеньор, кем послан я сюда[548],

Мне скажет, гнева не тая: “Был нерадивым ты!”

Тому, кто дерево трясет, роняя в прах цветы,

30 Вовеки не собрать плодов, что соком налиты.

Мои дороги не легки, они трудны, круты...

Вас в заблуждение введя, я погублю труды

Всей жизни, всё, что накопил за долгие года:

Наказан буду я за ложь в день Страшного суда.

35 Пусть тело грешное мое съест хищный зверь, когда

Для вас настанет с этих пор дней черных череда.

Клянусь, я в рай вас приведу, где пребывают те,

Кто мысли к Богу устремлял, к духовной высоте.

Я укажу вам верный путь! Коль в вас душа чиста,

40 То сердце светом озарю, где страх и маета.

Как вам и тело сохранить, и то, что нажито?

Прошу вас честь мне оказать и право дать на то,

Дабы предстательствовать вам, но и помочь зато.

Идите к графу на поклон, скажу вам без затей,

45 И граф, простив, полюбит вас, как всех своих людей,

Которым лучшего, чем он, сеньора не найти.

Но граф не держит никого, всяк может прочь уйти!»

«За дерзость, отче, — все рекли, — детей не осуди,