Чтение онлайн

– Но ты же вроде этой историей вообще не интересовался.

– Правильно. Зачем хорошим людям мешать, пока они мозги разминают? Но после того как появилась вероятность, что твою Олю сделают козлом отпущения, ситуация изменилась.

– Не думала, что ты так все серьезно воспримешь.

– А как иначе? Алиби же у твоей подружки нет. Все только с ее слов и этих пацанов. Сейчас найдут какого-нибудь подходящего алкаша или нарка. Припугнут или дадут дозу, и он им крест на пузе нарисует: наняла его Оля, а он вообще не при делах. Так что начинается игра на опережение – или они предъявляют ей обвинение, или мы представляем им настоящего преступника. Заметь, со всеми доказательствами.

– Значит, ты теперь с нами?

– Ага… счет пошел на часы, – подтвердил приятель и помедлил. – С тобой завтра съездить?

– Куда?

– Как куда? На похороны.

– Зачем?

– Как зачем? В качестве моральной поддержки.

– Морально я крепка. Хотя перспектива присутствовать на похоронах меня угнетает.

– Ну, тогда чтобы посмотреть на Олю.

– Думаешь, по глазам все прочтешь?

– Маловероятно. Но все равно не помешает.

ГлАВА 10

После похорон пришлось ехать со всеми на поминки. Но там Самойлова не выдержала и часа. На Олю было больно смотреть. Кожа с каким-то сероватым оттенком, темные круги под глазами, в уголках губ горькие морщинки. Черное бесформенное платье, похожее на балахон, и черный платок на голове вообще делали ее похожей на привидение. Рядом с гробом это выглядело особенно жутко. Если бы не многочисленная родня, налипшая на нее, наверное, упала бы вслед за ним в могилу. На поминках же все оказалось даже хуже. Родни изрядно прибавилось. Даже непонятно, откуда взялось сразу столько народу. Вроде на похоронах было меньше.

Сначала все вели себя тихо. Помянули, стали переговариваться в полголоса. Но потом кому-то вздумалось поголосить. По-бабьи, с подвываниями. Тетке этого показалось мало, и она выхватила, как факир, откуда-то носовой платок размером с наволочку и начала рыдать. Трудно было понять, действительно ли она испытывала боль утраты по родственнице, которую не видела много лет, или просто следовала какому-то древнему обряду. Так или иначе, половина слабого пола не удержалась, подхватила инициативу и начала лить слезы. Через несколько минут дамы уже размазывали по лицу косметику и сопли, еще больше заводя друг друга. Мужчины сделали суровые лица и не вмешивались в процесс. Пока их дражайшие половины были заняты делом, они интенсивно прикладывались к водке.

Если Оля до этого хоть как-то держалась, то тут нервы у нее сдали. Сначала задрожал подбородок, затем тихо покатились слезы, а потом началась истерика. Кира уже знала, как ее остановить, но к подруге было не прорваться. Тетки тут же налетели на нее и начали кудахтать. Вытирали слезы, прижимали к себе, пробовали всунуть в рот какие-то таблетки. Веричевой-младшей от их заботы становилось только хуже, она начала вырываться. Самойлова уже всерьез подумала, что надо вызвать скорую. Хорошо еще, Елене Платоновне удалось протиснуться, кое-как всех усадить по местам и сунуть Ольге в руки стакан с какой-то желтоватой жидкостью.

Конечно, надо было бы наплевать на всех, попытаться пролезть и увести подругу в другую комнату, но Кузьмич не дал. Как только Самойлова попробовала приподняться, схватил за руку и шепнул: «Не лезь. Пусть плачет». Она не стала спорить. Кто его знает, как себя надо вести? Опыта-то никакого. Может, он и прав, горе надо выплакать.

Сидеть молча, опустив голову в пустую тарелку, тоже было тяжело. Вместе со всеми Кира в самом начале выпила рюмку водки. Вроде так полагалось. Рот и пищевод обожгло. Надо бы чем-то заесть, чтобы отбить этот технический привкус. Но в горло ничего не лезло. Самойлова смотрела на этих теток, которые только что волосы на себе рвали, а теперь с аппетитом уплетали салаты и копченую колбасу, и удивлялась: как можно одновременно скорбеть и жрать, как слепая лошадь? Скорее всего, для них это было в норме вещей – оплакали как положено и вернулись в зону бытового комфорта. А Кира так не могла.

Она вспоминала Наташу, когда та первый раз появилась на пороге их дома. Очень спокойно и деловито, никаких присюсюкиваний. Просто поздоровалась, представилась и спросила, что случилось. Где мама, есть ли дома еда, нужна ли помощь? Девочка немного растерялась. Мама себя плохо чувствовала пару дней, не ходила на работу, говорила, что болит живот. Потом стало совсем невмоготу, и она вызвала скорую. Врач что-то говорил, но Кира и половины не поняла. В какой больнице лежит, тем более понятия не имела. А в холодильнике еще осталась кастрюлька с гречневой кашей и упаковка сосисок. Правда, на кухне как-то странно пахло. Девочка тогда решила, что это газ, и боялась заходить. Веричева-старшая спросила разрешения пройти. Кира растерялась еще больше: у нее никто из взрослых никогда не спрашивал разрешения. На то, чтобы справиться с удивлением, ей потребовалось время. Но Наташа не торопила, просто стояла и ждала. Только после того, как получила кивок, скинула туфли и босиком прошла на кухню.

Каждый раз перед тем, как что-то взять или открыть, она опять спрашивала разрешения. Девочка кивала, уже не вдумываясь, но не могла понять, зачем пришла эта женщина. Та же, все довольно быстро осмотрев, установила источник странного запаха. В духовке мама запекала тыкву, которая так и осталась там лежать на противне. С того момента, как приезжала скорая, прошло уже три дня. Когда Наташа открыла дверцу, удушающей волной накрыло обеих до такой степени, что пробил кашель. Веричева молча достала противень и отправилась с ним в туалет. Вернувшись, быстро вымыла, а затем обернулась к Кире:

– Ничего страшного, – улыбнулась она и, помолчав секунду, спросила: – Поедешь жить к нам, пока маму не выпишут?

Девочка все еще не понимала, что происходит. До этого момента она не представляла, как это – жить в другом доме. Уйти без разрешения мамы? Вдруг она будет ругать? А с другой стороны, мамы рядом нет, еды почти тоже. И как существовать дальше, неизвестно. В прихожей в вазочке лежали какие-то монетки, но Кира же не знала, что и сколько на них можно купить. Да и вообще, вернется ли мама? А вдруг придется остаться навсегда совсем одной? Самойлова на секунду представила, что больше мамы не будет, и ей стало очень страшно. Решение пришло почти сразу. Она быстро кивнула, пока эта незнакомая женщина не передумала.

Жизнь в семье Веричевых оказалась фантастически интересной. Не то что с ее мамой. Ирина, если не интересовалась учебой дочери, в основном говорила на какие-то неинтересные темы: кого встретила в магазине или на улице, какие бабки сидели у подъезда и что сказали, что она купила из продуктов и сколько это стоило. Жизнь же рядом с Наташей казалась праздником. Ту совершенно не затрагивали бытовые проблемы. Она обращала внимание только на что-то яркое, несуразное или интересное. Не обязательно, чтобы это как-то относилось к ней самой. Ее рассказы скорее походили на яркие зарисовки городского быта или смешные истории из жизни непризнанных гениев.

Много позже Самойлова узнала, что Наташа родом из какого-то маленького городка на Урале. Родилась в совершенно простой семье, да и сама когда-то работала воспитателем в детском саду. Всего в жизни она добилась только своим трудом. Пахала с утра до ночи, но взгляд на мир от этого не сузился до тупого зарабатывания денег. Это она научила Киру видеть мир. Оказалось, он может быть намного увлекательней и красочней, чем представляется многим. Надо лишь увидеть.

Та неделя, что Кира провела у Наташи, была, наверное, самым запоминающимся событием ее детства. Конечно, приходилось каждый день навещать маму в больнице, привозить ей еду и о чем-то разговаривать. Девочка всегда ездила в сопровождении Веричевой-старшей. Это отнимало у нее время, но та все равно находила возможность посетить какую-нибудь выставку или принять у себя в доме гостей. А те были очень занимальными. Таких Самойлова раньше не видела. Какие-то толстые бородатые дядьки и тощие экзальтированные тетьки, которые могли говорить только об искусстве. Они, закатив глаза, вещали что-то непонятное об экспрессии, силе мазка и прочей лабуде. Но с ними было так интересно. С позиции двенадцати лет их беседы воспринимались как представление в театре. Будто беседуют гномы и эльфы.