Чтение онлайн

В итоге количество могущественных мастеров в родах росло несравнимо быстрее, чем в родах Магов, даже при том что вырастить Практика было куда сложнее и дороже, чем Мага сходной силы. И Имперскому правительству, и крупным магическим родам это в какой-то момент перестало нравиться.

В открытую войну, однако, никто сразу не бросился. Начали с политического давления – должности, привилегии, доступы. Потом через имперскую военную службу представителей родов Практиков начали отправлять на самые опасные миссии, с которых мало кто возвращался.

Со временем, писал Федор Семенович, потери стали перевешивать прирост новых сил. Рода пошли вниз – медленно, как старый лес, в котором год за годом спиливают верхушки.

И когда они ослабли достаточно, последовали прямые удары. Ясеневы и другие крупные клановые структуры Практиков были атакованы напрямую. А чтобы узаконить эту атаку, Практиков оклеветали безумцами и убийцами и объявили вне закона по всей империи.

Я дошел до конца одной стороны листа и поднял глаза от письма.

Федор Семенович в этих строках повторял то, что я и так прекрасно знал. Я был вне закона по крови – с рождения. Вот только масштаб этого знания вдруг вырос… Во сколько? В сотни? В тысячи раз?

Я перевернул лист.

«Может статься, – писал Федор Семенович, – в разных углах Империи еще живут отдельные носители крови Ясеневых. Боковые ветви. Дети беглецов. Потомки тех, кто вовремя отрекся от фамилии и исчез. Наверняка есть такие люди из других родов Практиков. Подтвердить не могу и опровергнуть не берусь: слишком велика Империя. Но из главной ветви, из прямой линии рода Ясеневых, остался только ты».

Строка на секунду расплылась. Я моргнул и она встала на место.

«Понимаю, как это может звучать для молодого человека, который вырос в деревне под Мильском. Но я бы ничего этого тебе не писал, если бы не верил, что ты унесешь эту правду и не сломаешься под ней».

Следующая часть письма была более практической.

«Если когда-нибудь покинешь Смоленск-2 – а я полагаю, рано или поздно так и выйдет, – тебе надо побывать в системе Орел-Мирный. На четвертой ее планете, Орел-Мирный-4, находилась штаб-квартира рода. Обещать, что там хоть что-то уцелело, не стану: после погрома прошло много лет, и кто туда добирался, я не ведаю. Но если в этой империи где-то еще лежат родовые хранилища, наследия, инструменты, книги, ждущие наследника, – то только там».

Я прочел название дважды, не шевеля губами. Орел-Мирный-4. Название места, где я никогда не был и куда при этом лежала дорога. Пока настолько далекая, что даже смешно было всерьез ее обдумывать. Пока.

Завершение письма было коротким.

Федор Семенович писал, что сам уже ничем мне больше не поможет. Что-то, что мог, он сделал при жизни – сохранил ключ, сохранил ячейку, сохранил то, что лежит сейчас под этим листком.

Последняя строка стояла чуть ниже основного текста, с отступом – как прощание на памятнике.

«Удачи, молодой господин».

Я просидел минуту с листком в руках.

«Молодой господин». Во всем письме он говорил со мной как старый знакомый с младшим – сухо, по делу, на «ты». А в последней строке, как слуга старого дома, поклонился тому, кем я был на самом деле.

Аккуратно сложил письмо по старым сгибам. Провел ребром ладони по каждой складке, чтобы лист лег ровно, без заломов. Открыл внутренний карман кителя, вложил в него письмо и застегнул.

Теперь дальше. Плоская коробочка. Внутри, на подушечке темного бархата, лежал кулон на тонкой, но плотной цепочке. С крупную монету по диаметру, но толще. Металл белый – серебряный или какой-то сплав, я в таких тонкостях не разбирался.

На лицевой стороне был выгравирован ясень.

Дерево стояло во весь кружок. Тяжелая раскидистая крона, длинный ровный ствол, мощные корни, уходящие за кромку гравировки, будто дереву не хватало места. Каждая веточка прорисована отдельно, каждый пучок листвы – не общим штрихом, а множеством мелких точек. Работа была настолько тонкой, что я невольно залюбовался.

Подержал его на ладони несколько секунд. Герб рода – сомнений не было.

Надевать его не стал, разумеется. Не здесь и не сейчас. Хотя в Вязьме вряд ли хоть кто-то знал про Ясеневых, все равно не стоило. Я закрыл коробочку, убрал также, во внутренний карман.

Наконец последнее.

Мешочек я взял обеими руками. Тяжелый. Заметно тяжелее, чем выглядел. Провел пальцами по боку, ощупал. Внутри что-то перекатывалось. На всякий случай активировал духовное зрение – ничего.

Развязал тесемку, и горловина разошлась. Я наклонил мешок, чтобы свет лампы упал в глубину. Оттуда что-то блеснуло. Высыпал содержимое на ладонь.

Первым выкатился небольшой, чуть теплый камушек с лесной орех размером. Серо-коричневый, со слабым внутренним свечением – таким, какое бывает у углей, которые уже не горят, но еще не остыли.

Я узнал его сразу. Такие Пудов принес мне в Шуйске, три штуки в обмен на сто тридцать семь тысяч. Низший камень Духа. Таких было около тридцати.

Были тут и камни потяжелее и побольше – с грецкий орех. Энергии в них было в несколько раз больше, а сама она была плотнее и гуще. Малые камни Духа. Пять.

Но воздух в комнате сгустился и слегка задрожал от энергии не из-за них. Я на секунду задержал дыхание, взяв двумя пальцами с ладони овальный, гладкий, размером с детский кулачок, молочно-белый, с изумрудными прослойками…

Средний камень Духа. Не могло быть никаких сомнений. Я успел прочитать про них в учебнике по биологии, ради интереса забравшись сразу ближе к концу. Сила Зверя Среднего Камня Духа соответствовала Магу шестого-седьмого круга. Такой, наверное, смог бы разнести всю Академию и не поморщиться.

Я поспешно засунул его обратно в мешочек, вместе с остальными. Затянул горловину туго, два раза обернув тесемку вокруг узла. Прислушался, но в коридоре за дверью царила тишина.

Пару следующих минут сидел на стуле с затянутым мешочком на коленях и считал.

Если Низший камень стоил около сорока пяти тысяч, то Малый, более ценный и редкий, превышающий по объему энергии в несколько раз, должен был стоить не меньше полумиллиона. А Средний явно не меньше пяти, а то и десяти.

О такой сумме я не то что не думал, что когда-нибудь буду держать ее в руках, но в принципе никогда не думал даже в формате «А вот что бы было, будь у меня очень-очень-очень много денег?»

Правда, тратить эти камни хоть на что-то я не собирался. Для меня это был не финансовый ресурс, а инструмент для прорывов. Федор Семенович положил это сюда именно для того, чтобы я мог не беспокоиться о тратах и сосредоточиться на развитии настолько быстром, насколько это вообще будет возможно.