Чтение онлайн

Для раба рабов, ставшего «химиком-рабом» [859] , неожиданный допуск к лабораторной деятельности в конце 1944 года оказался решающим фактором спасения. Именно в первые недели в тепле и встретились в последний раз на пороге «дома мертвых» [860] Примо и Лоренцо.

«Не все родятся героями» [861] , [862] , — признает Леви в рассказе «Ванадий», где впервые приводит концепцию «серой зоны». Через десять лет он опишет ее в своей непревзойденной манере: «Лишь демагог может утверждать, что это пространство свободно. На самом деле оно никогда не бывает свободным; его заселяют подлецы или психопаты (иногда подлецы и психопаты в одном лице), и об этом не следует забывать, если мы хотим понять особенности человеческой природы, если хотим знать, как защитить свои души, когда вновь замаячит похожее испытание» [863] , [864]

В рассказе «Ванадий» Леви исследовал человеческую душу доктора Мюллера (в реальности — инженера Фердинанда Мейера [865] ), о котором не осталось записей в архивах Аушвица [866] . Леви познакомился с инженером в лаборатории полимеризации в Буне, и судьба вновь свела их 20 лет спустя, во второй половине 1960-х. Они некоторое время переписывались — Леви пытался выяснить, понимает ли Мейер цену своего бездействия и чувствует ли ответственность за происходившее в лагере.

В рассказе автору не удалось добиться от Мюллера ни четкого осуждения, ни оправдания темного прошлого, но доктор описан с большим великодушием и состраданием.

Леви говорил, что «персонаж Мюллера — это собирательный образ немецкой буржуазии» [869] , что «мир, в котором все были бы такими, как он, то есть порядочными и безоружными, был бы толерантным, но абсолютно нереальным миром. В реальном мире существуют люди с оружием, они строят Освенцим, а порядочные и безоружные прокладывают им путь» [870] , [871] .

Однако случаи поддержки, которую вряд ли могли бы оказать совсем уж «порядочные и безоружные», были замечены. Как выяснил Марко Бельполити [872] , Леви не использовал в рассказе «Ванадий» письмо от 1967 года, где говорилось о двух немцах, которые «поплатились за свои поступки: Гробер, работник лаборатории, дал хлеб голландскому еврею, после чего в ноябре 1944 года неожиданно пропал — возможно, его отправили на русский фронт». А герр Ставинога взял Леви с собой в убежище во время воздушной тревоги и сцепился там с «зеленым треугольником» [873] , [874] .

Балансируя между реальностью, «вымышленными» персонажами и их прототипами [875] (слово, которое использовал сам Леви [876] ), с одной стороны, он выступал против «косности, отсутствия совести и унижения ближнего, а с другой — пытался искоренить те же качества внутри самого себя» [877] . Леви не раз обращался к примеру Лоренцо — одному из немногих людей в Аушвице, кому удалось противостоять «темным силам».

Однако эвфемизм «темные силы» в устах таких людей, как Мейер-Мюллер [878] , звучит «лицемерно и фальшиво», поэтому Леви его не использует. Но подчеркивает: фоссанский muradur выступает в роли естественного противовеса низости и подлости многих «других» — и там, в лагере, и внутри нас самих. (Его образ — «цельный», и пытаться разобрать его — «бессмысленное занятие».)

«Совершенны поступки, о которых мы рассказываем, а не какие мы совершаем» [879] , и упоминание о Лоренцо в «Ванадии» подтверждает это. Он кажется воплощением добра, противостоящего абсолютному злу, которое воплощено в Аушвице и в котором оно беспрерывно множилось и воспроизводилось.

Можно возразить: это всего лишь эпизодический персонаж. Однако у него есть своя, так сказать, литературная жизнь. Мы видели: отчасти это правда. Выступая в апреле 1986 года перед студентами профессора Элвина Розенфельда [880] в Индиане, Леви вспоминал Лоренцо как человека, принадлежащего к католической культуре, но неверующего, «очень простого, малообразованного»: «Это был действительно очень необычный человек, выделяющийся из массы», им двигало «неудержимое желание помогать… по исключительно моральным соображениям»: «Он почти не умел писать, но у него была потребность помогать людям, которые нуждались в помощи» [881] . Сложно объемно представить себе этого персонажа — у нас мало данных. Он примитивен и туповат по сравнению с реальным человеком; как правило, напряженно молчит, склонив набок голову.

Реальный Лоренцо — в отличие от немецкого инженера и его литературной проекции — смотрел на Аушвиц в четыре глаза: был внимательным, заботливым и сострадательным. Да, он не умел приспосабливаться, поэтому и не подчинился жестокой логике мира, даже имея на это полное право. Возможно, он в целом не был приспособлен к жизни там, где царил произвол, — судя по его ясным и четким поступкам. Об этом свидетельствует последняя встреча Лоренцо и Примо в лагере — предположительно 26 декабря 1944 года [882] , во время очередного американского авианалета.

Внутри котелка виднелись «комья земли и камни». Примо спросил, что случилось, но Лоренцо лишь «покачал головой и пошел прочь». Год спустя Леви узнал, что «в то утро, пока Лоренцо обходил своих товарищей, собирая остатки супа, лагерь подвергся воздушному налету. Одна из бомб упала неподалеку и взорвалась, земля погребла котелок и повредила Лоренцо барабанную перепонку в одном ухе, но ему надо было принести суп, поэтому он пошел на работу» [884] . Так Леви описал этот эпизод в 1981 году в рассказе «Возвращение Лоренцо».

Через пять лет он рассказал Розенфельду, что muradur вместе с котелком оказался «в воронке, оставленной бомбой», а поднятые взрывом комья земли попали ему в ухо. «Он наполовину оглох в тот день», но ничего не сказал Примо [885] . В интервью Николо Караччиоло он примерно в те же месяцы пытался вспомнить, что же именно произнес Лоренцо напоследок — конечно же, на пьемонтском диалекте.

Лоренцо, «Ло. Пе», «святой Антонио», Дон Кихот — именно таким он был для Леви [886] — в тот день сказал всего несколько слов. Возможно, последних, обращенных к Примо в этом перевернутом мире. «Мне жаль, — он извинялся, — но суп немного грязный» [887] . Потом Лоренцо, скорее всего, так же лаконично попрощался: Ciau, amico — «Пока, дружище». И пару часов или дней спустя вместе со своим верным Санчо — Перуком из Фриули — отправился в путь.