Чтение онлайн

Войны не хотел никто. Все понимали, что она очень вероятна, но старались, по крайней мере, оттянуть ее, чтобы лучше подготовиться. Англия при этом надеялась, что ей удастся создать такую конфигурацию безопасности, которая поможет держать Гитлера в узде и под страхом поражения запереть внутри Германии. Советский Союз не возражал против этого, но желал четко понимать, что будет, если война все-таки начнется. Когда в Москве решили, что договориться с Западом не получится, там обратили взоры на Германию, предпочтя договориться с Гитлером и направить его агрессию на Запад. Для Англии, таким образом, военные консультации играли второстепенную роль, тогда как Советский Союз придавал им ключевое значение. Позиция Франции на военных переговорах была промежуточной, возможно даже более близкой к советской, но к лету 1939 года с французами уже мало кто считался. Однако, какими бы ни были расчеты великих держав, в конце августа произошло событие, в корне изменившее расклад мировых сил.

С утра 24 августа мировые информагентства стали передавать сенсационную новость из Москвы — Советский Союз и Германия подписали пакт о нейтралитете. Первоначально эти сообщения больше напоминали слухи, и лишь ближе к вечеру новость получила официальные подтверждения.

К первым слухам из Москвы с недоверием отнеслись не только в столицах третьих держав. В Москве и Берлине многие люди также отказывались верить в достоверность случившегося. Все напоминало какой-то чудовищный фарс. На протяжении почти всех 30-х годов большевистская Россия и нацистская Германия люто ненавидели друг друга. Нельзя было придумать худшего обвинения для советского человека, чем обвинение в шпионской деятельности в пользу фашистской Германии. «Врагов народа» с таким клеймом ожидали всеобщее презрение и неминуемый расстрел. В СССР было сравнительно мало английских, французских, американских или итальянских «шпионов». Зато якобы «шпионивших» в пользу гитлеровской Германии было в избытке, особенно в высших эшелонах власти. Германия без всяких оговорок была для Советского Союза врагом номер один, и обвинение в «шпионаже» в ее пользу само по себе доказывало обывателям, как низко пал обвиняемый. В советских кинотеатрах с успехом демонстрировались фильмы, где неизменными противниками Красной армии были немецкие фашисты или японские милитаристы. И вот теперь СССР заключал пакт о ненападении со своим злейшим врагом, несмотря на то что сталинская пропаганда годами твердила: Гитлеру нельзя верить. Хорошо еще Сталин догадался собственноручно вычеркнуть из проекта соглашения, предложенного Риббентропом, слова о советско-германской дружбе 1. Но и без них договор с Германией полностью обескуражил советских граждан. Будущий переводчик Сталина В. М. Бережков позднее вспоминал, что «крутой поворот от крайней враждебности к сотрудничеству никак не укладывался в нашем сознании, впитавшем многолетнюю антифашистскую риторику» 2. Молотову и Ворошилову пришлось специально разъяснять советскому народу суть совершенного СССР политического маневра. Впрочем, все это выглядело неубедительно. Да что там простые советские люди, с изумлением наблюдавшие за предпринятым руководством страны кульбитом! Куда более искушенный в политических и дипломатических хитросплетениях посол Майский, узнавший о пакте 24 августа, тоже был в недоумении. «Наша политика явно делает какой-то крутой поворот, смысл и последствия которого мне пока еще не вполне ясны, — записал он в дневнике. — Надо подождать дальнейших сведений из Москвы» 3.

С такими же трудностями столкнулось и немецкое руководство. Еще 11 августа Геббельс доверительно сообщил редакторам немецких газет: «Шанс на то, что Россию можно будет удержать от участия в политике окружения Германии... настолько невелик, что его можно больше не принимать во внимание» 4. И вдруг — пакт о нейтралитете! Для большинства германских дипломатов его подписание стало полной неожиданностью. Вайцзеккер вынужден был разослать по немецким миссиям и посольствам специальное циркулярное письмо, в котором разъяснялось, что соглашение с Советским Союзом не затрагивает базовых принципов германской внешней политики, по-прежнему ориентирующейся на борьбу с мировым коммунизмом. «Российский большевизм, — писал статс-секретарь Auswartiges Amt, — претерпел решающие структурные изменения при Сталине. Вместо идеи мировой революции появилась приверженность идее русского национализма и концепция консолидации Советского государства на его нынешней национальной, территориальной и социальной основе. В этой связи привлекает внимание исключение евреев с руководящих позиций в Советском Союзе (падение Литвинова в начале мая). Борьба с коммунизмом внутри Германии, безусловно, сохранится. Противодействие любому проникновению коммунизма в Германию извне будет вестись с прежней жесткостью. Все это было доведено до сведения Советского Союза во время переговоров, и он согласился с этим» 5. Германскому внешнеполитическому ведомству, конечно же, трудно было объяснить произошедшее своим представительствам за рубежом.

Надо сказать, что известие о соглашении с Советским Союзом хоть и вызвало у немцев недоумение, в целом в Германии было встречено положительно. Многие немцы наивно полагали, что это — шаг в сторону мира. И лишь хорошо знавшие Гитлера люди понимали, что соглашение было скорее шагом в обратном направлении. Переводчик Гитлера Пауль Шмидт, которого Риббентроп зачем-то прихватил с собой в Москву (Шмидт не знал русского языка, а в германском посольстве были свои высококвалифицированные переводчики), вспоминал позднее, как в Кёнигсберге, где немецкая делегация остановилась на ночь по пути в Россию, рядовые члены делегации, даже не зная толком целей поездки, поднимали тосты за последние дни мира 6.

В Лондоне не сразу поверили в случившееся, хотя разговоры о том, что такое может произойти, ходили в английской столице уже несколько недель. Но все слухи о возможном германо-советском сближении воспринимались англичанами как попытки Москвы оказать на них давление, заставить пойти на уступки в трехсторонних переговорах. Руководство страны пребывало в безмятежном настроении. Чемберлен уехал проводить летний отпуск в Горной Шотландии, где предавался любимому увлечению — ловил рыбу в местных речках. 19 августа он с гордостью сообщил сестре, что накануне поймал трех лососей, но с сожалением добавил, что дела призывают его прервать отпуск раньше срока и вернуться в Лондон 7. В Форин Офис пытались отследить ситуацию вокруг Данцига, в котором возобновились стычки между немцами и поляками. Это было чревато новым обострением отношений между Германией и Польшей, но в Лондоне странным образом успокаивали себя сообщениями о том, что германские железные дороги не смогут организовать одновременно переброску войск на восток и участников традиционного сентябрьского ралли нацистской партии — на запад, в Нюрнберг. Поговаривали, будто Гитлер отдавал предпочтение ежегодному собранию нацистов. Кадоган, как от назойливой мухи, отмахивался от Ванситарта, пытавшегося 18 августа убедить своего недальновидного преемника в том, что, по имеющейся информации, Гитлер наметил нападение на Польшу в период между 25 и 28 августа 8.19 августа Кадоган все же сообщил об этой информации Галифаксу, только что вернувшемуся из Йоркшира, где он проводил свой отпуск, но оба руководителя Форин Офис сначала решили не дергать лишний раз ловившего рыбу премьер-министра. Затем, немного поразмыслив, Галифакс все-таки попросил Чемберлена вернуться в Лондон. Правда, его просьба была совсем не настойчивой. 19 августа глава Форин Офис сообщил Чемберлену, что ралли нацистов, возможно, будет носить на этот раз символический характер, а железные дороги будут полностью задействованы для переброски войск на восток 9. Информация, судя по всему, поступала в Лондон из Италии, где Муссолини, Чиано и посол в Берлине Аттолико делали все возможное, чтобы отговорить Гитлера от агрессии против Польши.

В любом случае если накануне 23 августа англичане и были чем-то серьезно озабочены, то никак не возможностью заключения советско-германского пакта. До них, конечно, доходили слухи, что Гитлер был бы не прочь нормализовать отношения со Сталиным. Однако никакой информации из Москвы, подтверждающей ответное желание советского вождя, в Лондоне не получали. В Форин Офис считали более вероятным сценарием возможное решение советского руководства пойти по пути самоизоляции 10. Пакт между СССР и Германией стал для англичан полной неожиданностью. «Предательством» со стороны России назвал его по горячим следам Чемберлен 11. В Форин Офис в эти дни царила атмосфера растерянности. Показателен разговор, состоявшийся 23 августа (когда появилась первая информация о готовящемся пакте) между Галифаксом и Кадоганом. «Вы считаете, это означает войну?» — спросил министр своего постоянного заместителя. «Да, — ответил Кадоган, — я так считаю, но надеюсь, что это не так» 12. Вообще, Кадогана, судя по его дневниковым записям, больше волновало в тот момент, что Ванситарт окажется прозорливее, чем он сам.

Англичане, конечно, были уязвлены поступком Советского Союза, хотя и старались не подавать виду. После появления первых слухов о пакте, который делал беспредметными дальнейшие переговоры о союзе с Москвой, Галифакс, сохраняя самообладание, заявил на заседании кабинета, что теперь должны улучшиться отношения Англии с Испанией и Японией 13. Создавалось впечатление, что английское правительство в какой-то степени даже испытывало облегчение от того, что отпала необходимость поступать против собственной воли. Совсем другие чувства испытывали противники политики Чемберлена. «Одиозным и противоестественным актом» назвал советско-германское соглашение Черчилль. «Тот факт, что такое соглашение оказалось возможным, — писал он в своем многотомном труде о Второй мировой войне, — знаменует всю глубину провала английской и французской политики и дипломатии за несколько лет» 14. Франция уже была повержена, и Британская империя осталась один на один с Германией, когда это вынужден был признать и лорд Галифакс. Теперь «я ясно понимаю, — писал он в 1941 году, будучи послом в Америке, — что если бы обстоятельства позволили нам заключить твердый союз с Россией, не обращая внимания на любые соображения, затруднявшие это, они (русские. — И. Т.) совсем не обязательно оказались бы на другой стороне. Это было нашей ошибкой» 15. Один лишь Чемберлен никогда не выражал сожалений по поводу упущенного шанса.

Очень обидно из-за упущенных возможностей было французам. В отличие от англичан, они хотели договориться с Советским Союзом и готовы были согласиться со многими условиями, выдвигавшимися Молотовым. Но зависимость от англичан вынуждала их каждый раз следовать в фарватере британской политики. Когда начались переговоры между военными, французы сделали все возможное, чтобы они увенчались успехом. Они прекрасно понимали, что между ними и Германией нет пролива, за которым можно было бы отсидеться. Для них, в отличие от англичан, вопрос военного сотрудничества с СССР приобретал жизненно важное значение. Французы пытались оказать такое воздействие на поляков, которое временами напоминало ультиматум. Бонне и Даладье по очереди вызывали польского посла Лукасевича и требовали от него передать в Варшаву, чтобы там согласились с условием Советского Союза. Польша «должна ответить немедленно и положительно на советское требование, — увещевал посла Бонне 15 августа. — Для нас это имеет ключевое значение, поскольку вопрос войны или мира зависит от успеха наших переговоров» 16. Даладье пошел еще дальше. «Ситуация настолько серьезна, — заявил он послу утром 21 августа, — что нам совершенно необходим военный пакт (с Советским Союзом. — И. Т.), если мы хотим избежать войны... Если до вечера я не получу от вас отрицательного ответа, я лично наделю генерала Думенка полномочиями подписать военную конвенцию с Россией» 17. То есть французы готовы были гарантировать допуск Красной армии на польскую территорию. Англичане не возражали против усилий французов, но сами предпочитали оставаться в стороне, наблюдая, что из всего этого получится. Поляки по-прежнему упирались. Максимум, чего удалось добиться французам, это довольно обтекаемого письменного заверения Бека, гласившего: «Польское правительство согласно, чтобы генерал Думенк заявил в Москве следующее: “В случае совместных действий против германской агрессии, сотрудничество между Польшей и Советским Союзом, технические параметры которого предстоит определить, не исключено (то есть возможно). Британский и французский генеральные штабы могут считать, что у них имеется база для немедленного изучения всех возможных способов сотрудничества”» 18. На Кэ д’Орсе получили это долгожданное согласие Польши 23 августа в шесть часов вечера. Но было уже поздно. Чуть ранее самолет Риббентропа приземлился в Москве.

Французам оставалось только сожалеть об упущенных возможностях. С 1935 года, когда был подписан франко-советский пакт о взаимной помощи, прошло более четырех лет, и за это время Советский Союз не раз предлагал рассмотреть конкретные вопросы взаимодействия вооруженных сил двух стран на предмет противодействия германской агрессии в Европе. И каждый раз французская сторона под благовидным предлогом уклонялась от обсуждения, следуя обещанию, данному генералом Гамеленом в Лондоне еще в 1936 году. Гамелен заверил тогда англичан, что, пока он возглавляет французский генеральный штаб, он не допустит военного сотрудничества с Советским Союзом 19. В августе 1939 года Ворошилов имел все основания дать волю чувствам и, в ответ на упреки французских военных, заявить генералу Думенку все, что у маршала накипело в душе за последние годы. Ворошилов напомнил французам о годах бесплодных обсуждений вопросов военного сотрудничества, о злости, испытанной Россией во время Мюнхена, когда она напрасно ожидала сигнала Франции, чтобы прийти на помощь гибнущей Чехословакии, о постоянных увертках Англии и Франции в ходе нынешних переговоров и одиннадцати днях потерянного времени. Наконец, Ворошилов прибегнул к своему главному аргументу — если Франция утверждает, что Польша (и Румыния) близка к тому, чтобы дать согласие на проход советских войск, почему ее представители не требуют своего присутствия на московских переговорах? 20 Думенку нечего было возразить на эти упреки.

Схожая ситуация складывалась и на дипломатических переговорах Франции и Советской России. Из Берлина посол Кулондр, который ежедневно получал новую информацию о подготовке Германии к нападению на Польшу, заваливал Кэ д’Орсе телеграммами с требованием «любой ценой прийти к согласию с Россией как можно быстрее». О том же говорил и пресс-секретарь французского посольства в Москве Кабестан. «Молотов ведет переговоры с Берлином, — сообщил он Леже, прибыв в Париж через Берлин 11 августа. — Этому надо уделить самое пристальное внимание и сделать это быстро. Если вы не подпишете соглашение с Россией в кратчайшие сроки, это сделают немцы». На что Леже самоуверенно ответил, что в проекте соглашения с Советским Союзом «согласовано все, вплоть до последней запятой... Приходите завтра, — предложил Леже, — Соглашение будет подписано» 21. Трудно сказать, на чем была основана такая уверенность, но через две недели Бонне жаловался советскому послу Сурицу, что «пакт с Германией произвел на всех членов (французского) правительства самое тягостное впечатление. Помимо его содержания, — говорил министр, — всех ошеломило то, что все это произошло без всякого предупреждения и в момент, когда в Москве велись военные переговоры». Теперь Бонне хотел знать, «считает ли Советское правительство его пакт с Германией совместимым с франкосоветским пактом и остается ли последний в силе» 22. Что мог ответить на это посол министру? В Советском Союзе давно относились к соглашению с Францией, как к пустой бумажке.

Отдельно следует рассказать о том, как информация о подписании германо-советского пакта о нейтралитете дошла до Италии. Стало странной традицией, когда Муссолини узнавал о шагах своего союзника в самый последний момент. Иногда от своих дипломатов, иногда из газет. И лишь после этого дуче получал информацию от фюрера. Всегда с извинениями и оправданиями. Что-то похожее произошло и на этот раз. В течение большей части лета 1939 года политическая жизнь в Европе протекала вяло. Советско-англо-французские переговоры о военно-политическом союзе постоянно буксовали и вскоре на них стали смотреть, как на что-то такое, что никогда и ничем не закончится. В дневнике Чиано часто встречались краткие записи, относящиеся к этому периоду: «Ничего нового». Даже кризис вокруг Данцига и коридора, казалось, замер. Правда, с конца июля итальянский посол в Берлине Аттолико стал присылать в Рим тревожные сообщения о том, что Гитлер собирается напасть на Польшу в середине августа, но Чиано не воспринимал их всерьез. Аттолико «потерял голову», отметил Чиано в своем дневнике 22 июля 23. Надо сказать, что к тому времени Чиано уже успел подмять под себя дипломатическую службу Италии. Многие старые дипломаты покинули МИД, а те, кто остался, как, например, Дино Гранди, предпочитали сидеть тихо и не высовываться. От дипломатов больше не требовалось советов или рекомендаций. Они должны были слушаться и выполнять распоряжения. «Министерство существовало только для того, чтобы подчиняться», — с горечью констатировали итальянские дипломаты 24. Единственным, пожалуй, исключением, оставался посол в Берлине. Бернардо Аттолико играл роль персонального связующего звена между Муссолини и Гитлером, ему доверяли оба диктатора и у Чиано просто не хватало влияния, чтобы сменить этого посла, чьи позиции особенно усилились вследствие той роли, которую он сыграл в подготовке и проведении Мюнхенской конференции. Чиано это, конечно, не нравилось, и он стремился всячески принизить в глазах Муссолини значение получаемой от Аттолико информации.