Чтение онлайн

Молотов «не услышал» своего заместителя. В заявлении по поводу английского предложения, переданного Молотовым послу Сидсу 14 мая, по-прежнему утверждалось, что «отсутствие гарантий СССР со стороны Англии и Франции в случае прямого нападения агрессоров, с одной стороны, и неприкрытость северо-западных границ СССР, с другой стороны, могут послужить провоцирующим моментом для направления агрессии в сторону Советского Союза» 182. Ситуация на советско-англо-французских переговорах заходила в тупик. И надежд на выход из него с приходом Молотова к руководству НКИД становилось все меньше. Молотов не был дипломатом. Он не способен был вести переговоры, не мог и не пытался понять аргументы другой стороны и нащупать компромисс. Молотов просто доводил до сведения тех, с кем беседовал, позицию советского руководства и ждал ответной реакции. Если она не совпадала с тем, что Молотов хотел услышать, переговоры прерывались, и нарком отправлялся в Кремль получать инструкции от Сталина, у которого, как вспоминал Вячеслав Михайлович, «все было в кулаке сжато». Вести какой-либо диалог с ним было очень трудно. Говорить он мог только по домашним заготовкам и никогда не импровизировал. «У нас централизованная дипломатия, — всегда гордился Молотов. — Послы никакой самостоятельности не имели. И не могли иметь, потому что сложная обстановка, какую-нибудь инициативу проявить послам было невозможно» 183. Такие же правила, особенно на первых порах, Молотов распространил и на себя. К тому же он не говорил на иностранных языках и абсолютно не представлял себе западного менталитета. Это был классический тип советского бюрократа-тугодума, крайне недоверчивого и всегда опасавшегося, как бы его не «надули». «Не помню, чтобы мы были обмануты иностранной дипломатией когда-нибудь», — с гордостью вспоминал Вячеслав Михайлович 184. В этих словах — весь Молотов. Он был искренне убежден, что все кругом хотят «надуть» его, и его главная задача — не допустить этого. Первую короткую встречу с Молотовым Сидс запомнил как «самые неприятные десять минут» в своей дипломатической практике 185. Молотов «совершенно не разбирается в международных делах, — сообщил посол в Форин Офис после нескольких встреч с новым наркомом. — Для него совершенно чужд сам смысл переговоров, как нечто отличающегося от навязывания воли его партийного руководителя». Перед послом сидел министр с непроницаемым лицом и «изворотливостью недоверчивого крестьянина» 186.

Во второй половине мая англичане поняли, что рассчитывать на какие-то подвижки с советской стороны им вряд ли приходится. Все их разговоры с Молотовым проходили в атмосфере растущего взаимного недоверия. Не успев начаться, «оттепель» в двусторонних отношениях быстро закончилась. «У меня выдалась очень напряженная неделя переговоров с русскими, — сообщил Чемберлен сестре Иде 21 мая. — Хотел бы я понять, с какого рода людьми мы имеем дело. Конечно, они могут быть простыми прямодушными людьми, но меня не покидает подозрение, что они хотят видеть, как “капиталистические” страны рвут друг друга на части, а сами они остаются в стороне. Все говорит о том, что на следующей неделе мы должны будем принять судьбоносное решение, заключать с ними союз или прерывать переговоры. Те, кто выступает за первый вариант, утверждают, что, если мы не договоримся, Россия и Германия придут к согласию, что само по себе дурно свидетельствует о надежности России. Некоторые члены кабинета, которые еще недавно выступали против соглашения, придерживаются теперь противоположных взглядов» 187. Среди министров действительно наблюдался разброс во мнениях. Некоторые из них пытались просчитать возможные последствия трехстороннего союза. Члены кабинета опасались реакции держав Оси и Антикоминтерновского пакта, причем не только Японии, но и франкистской Испании 188, которая могла создать неудобства для английского судоходства в Гибралтарском проливе. С другой стороны, к соглашению с СССР англичан подталкивали французы. Даладье опасался, что Гитлер может совершить нападение на Польшу до того, как трехстороннее соглашение будет подписано. По имевшейся у французов информации, генералы Кейтель и фон Браухич будто бы заявили Гитлеру, что Германия в состоянии разбить Англию с Францией, но будет разбита сама, если к ним присоединится Россия 189. После долгих обсуждений и колебаний Англия решила принять советскую формулу и согласилась в конце мая пойти на заключение трехстороннего договора.

Для рассмотрения его условий англичане решили послать в Москву специального переговорщика, Уильяма Стрэнга, одного из ведущих дипломатов Форин Офис. Считалось, что Стрэнг знает Россию. В начале 30-х годов он несколько лет работал в московском посольстве, а на момент своей миссии занимал пост помощника постоянного заместителя министра. В английской дипломатической иерархии это был высокий пост, но Молотов посчитал, что англичане в очередной раз хотят его провести и прислали переговорщика низкого ранга, никак не соответствовавшего молотовскому уровню члена политбюро. Полпред Майский прекрасно понимал, что с профессиональной точки зрения это не так 190, что переговоры будут идти между дипломатами, а не политиками (поэтому, кстати, в Москву и не поехал Иден, который предлагал свои услуги), но предпочел поддержать уязвленные чувства своего наркома. Встречаться со Стрэнгом Молотов не отказался, хотя его изначальная недоверчивость к англичанам лишь возросла. В любом случае высокий ранг Молотова не спасал переговоры от непредвиденных затяжек. Причиной тому была, не в последнюю очередь, низкая квалификация нового наркома. Сидс подметил, что Молотова ставили в тупик самые простые вопросы, когда, например, требовалось дать ответ, какой из нескольких, предложенных англичанами вариантов предпочитает нарком. Тогда Молотов просто уходил от ответа или, в лучшем случае, сообщал, что предложение можно обсудить, и просил передать его в письменной форме 191. В свою очередь, Стрэнг отмечал, что Молотова раздражали детали переговоров, в которых от плохо ориентировался 192. Поэтому переговоры часто прерывались для того, чтобы нарком мог понять, о чем идет речь. Помочь ему мог бы присутствовавший Потемкин, но на переговорах он сидел в качестве переводчика и в их ход не вмешивался. От каких-либо разговоров, призванных разъяснить суть вопроса, Потемкин уклонялся 193, а после всех чисток говорить по существу в НКИД было просто не с кем. Французский посол в Москве Поль Наджиар шутил, что он успеет состариться и выйти в отставку, а Стрэнг все еще будет вести переговоры в Москве 194.

На первой же встрече с английскими и французскими дипломатами 15 июня Молотов возобновил свои требования о предоставлении англофранцузских гарантий странам Балтии. Любые возражения и поправки англичан не принимались советским наркомом, и тогда, чтобы не срывать переговоры, они, как правило, шли на уступки. Решено было, что гарантии оформят дополнительным, секретным протоколом. Англичанам непросто было согласиться с некоторыми советскими требованиями. Молотов, например, настаивал, чтобы соглашение упоминало также гарантии Советскому Союзу в отношении агрессии со стороны Польши. Но тогда на условиях взаимности надо было давать Польше гарантии на случай агрессии со стороны СССР 195, что ставило под сомнение саму идею трехстороннего соглашения. Меньше сложностей возникло с требованием Молотова включить в соглашение пункт о незаключении сепаратного мира. Временами Молотов доводил англичан до белого каления. Они выстраивали свою позицию, через некоторое время, идя на уступки, смягчали ее, а Молотов продолжал твердить одно и то же. В результате у Стрэнга сложилось стойкое впечатление, будто Молотов был изначально уверен, что англичане обязательно уступят 196. Стрэнг полагал, что в Москве убеждены, будто Западу договор был нужнее, и общественное мнение в той же Англии заставит Чемберлена заключить его 197. Действительно, Молотов крайне неохотно и редко соглашался на какие-то подвижки. Англичане, например, на основании взаимности хотели, чтобы СССР предоставил гарантии Бельгии, Голландии и Швейцарии, то есть на шесть гарантий Англии и Франции на Востоке ответил бы тремя своими на Западе, но Молотов отказывался, объясняя это тем, что с двумя из этих трех государств у Советского Союза не было даже дипотношений. На самом деле Советский Союз не хотел связывать себя дополнительными обязательствами, опасаясь быть вовлеченным в войну на Западе. К тому же в этом случае возникал неизбежный вопрос: как осуществить данные гарантии? Ведь у Советского Союза не было общей границы с Германией. В итоге СССР согласился предоставить гарантии лишь Бельгии. После очередных уступок в Форин Офис долго возмущались. Галифакс даже поинтересовался у Майского, желает ли вообще СССР заключить соглашение? «Конечно, — ответил полпред, — а в чем, собственно, дело?» «А дело в том, — объяснил министр, — что в ходе всех переговоров Советский Союз не уступил ни дюйма, тогда как мы только и делали, что шли на уступки». «Возможно, — нашелся посол, — это вызвано тем, что с самого начала мы обозначили “абсолютный минимум” наших требований. Нам следовало бы требовать большего, чтобы затем мы могли идти на уступки» 198.

К середине июля стороны все-таки сумели договориться по большинству вопросов будущего политического соглашения. Непреодолимым препятствием оставался лишь один — об определении «косвенной агрессии», которое советская сторона требовала включить в соглашение. В «гибкой» 199 советской интерпретации «косвенная агрессия» была совершенно неприемлема для Запада. Она фактически позволяла вводить Красную армию в любое из пограничных с СССР государств, если советское руководство сочло бы ситуацию в этой стране угрожающей. Англичане категорически не соглашались с этим. «Советское правительство получит возможность действовать, как ему заблагорассудится, причем без предварительного уведомления и обсуждения, — возмущался Галифакс. — Если, например, война возникнет в связи с развитием ситуации в Польше и Советский Союз решит, что настал благоприятный момент для ее раздела, он разделит ее вместе с Германией без малейшего сомнения» 200. Даладье еще в самом начале переговоров предложил считать прямой агрессией, требующей ответных действий, ввод иностранных войск, а при угрозе косвенной ограничиться консультациями 201. Но такой вариант не устроил Молотова. Англичане злились и не знали, что предпринять. Они то хотели прекратить дальнейшие переговоры о трехстороннем пакте, то предлагали ограничиться простым заявлением о совместном отпоре агрессии. «Русские продолжают создавать нам новые трудности, — жаловался Чемберлен сестре Хильде. — Даже Галифакс начинает терять с ними терпение, а у меня все больше и больше растет сомнение в наличии у них доброй воли» 202. Галифакс, в свою очередь, после почти двух месяцев переговоров стал философски смотреть на соглашение с Россией. В конце концов «нашей главной целью на переговорах было не допустить согласия между Россией и Германией», — успокаивал он своего премьера 203. Это было неожиданное признание. До мая возможность советско-германского сближения вообще не рассматривалась в Лондоне. Летом 1939 года о таком варианте стали упоминать, но его предотвращение никогда не называлось главной целью ведущихся в Москве переговоров. Прозвучавшее заявление Галифакса поэтому выглядело хорошей миной при плохой игре.

Кризис на переговорах сопровождался категорическим отказом Польши допускать Красную армию на свою территорию. Французы и англичане пытались оказывать на Варшаву давление, но польское руководство проявляло фатальное упрямство. Несмотря даже на то, что 28 апреля Гитлер в одностороннем порядке разорвал польско-германский договор о ненападении от 24 января 1934 года. Максимум, на что соглашались поляки, — это на консультации с СССР о военной помощи в случае агрессии Германии 204. Поляки были уверены, что Гитлер побоится начинать европейскую войну, и все, на что он может решиться перед партийным съездом в сентябре, — это на включение Словакии в состав Рейха 205. В середине июля Варшаву посетил влиятельный в военном ведомстве Британии генерал Эдмунд Айронсайд, возглавивший английский генштаб в первые дни войны. Целью его поездки была оценка боеспособности польской армии и попытка в очередной раз склонить Варшаву к более тесному военному сотрудничеству с СССР. Но из последнего ничего не вышло. Бек и маршал Рыдзь-Смиглы сообщили Айронсайду, что даже в случае угрожающего развития ситуации в Данциге совместного с Англией и Францией политического заявления будет достаточно, чтобы сдержать Гитлера 206. Широко известна фраза, брошенная в те дни Рыдзь-Смиглы. «Если Польша падет от Германии, она потеряет свое тело, — сказал поляк, — если она падет от Советского Союза, то потеряет свою душу» 207. В Лондоне и Париже стало ясно, что с польской стороны никаких подвижек ожидать не следует. В оставшееся до начала войны время англичане исходили из того, что «вторжение Германии в Польшу или Румынию либо в обе из них быстро изменит их взгляды» 208.

В конце июля СССР, Англия и Франция, так и не согласовав между собой, что следует понимать под «косвенной агрессией» и как быть с Польшей, решили параллельно с обсуждением этих вопросов приступить к рассмотрению военной конвенции, которую они еще раньше договорились считать неотъемлемой частью общего соглашения. Возможно, именно с началом военных консультаций англичане стали рассматривать затягивание переговоров как способ воздействия на Гитлера с целью предотвратить сближение Германии и Советского Союза. По крайней мере, в инструкции, полученной британскими военными, прямо говорилось, что до «достижения политического соглашения военные консультации должны продвигаться очень медленно» 209. О состоявшихся в августе военных консультациях было много написано как в Советском Союзе, так и на Западе. Для большинства советских и постсоветских историков консультации военных стали веским свидетельством несерьезности намерений Англии и Франции 210. Обычно в качестве доказательств этому приводятся три аргумента: состав военной делегации, избранный способ прибытия в Россию и отсутствие у западных военных серьезных полномочий 211. Это — доводы, с которыми невозможно спорить. Действительно, делегации Англии и Франции возглавляли военные, занимавшие далеко не самое высокое положение в своих странах. Английскую делегацию возглавлял ничем не примечательный адмирал Реджинальд Дракс, который не обладал ни реальной властью, ни авторитетом в британском Адмиралтействе, а французскую — генерал Жозеф Думенк, влияние которого в военных кругах Франции было ненамного выше. И это несмотря на то, что еще 20 июля главный английский переговорщик в Москве — Уильям Стрэнг предупреждал Лондон, что на военные переговоры должен быть послан человек рангом не ниже Айронсайда, ездившего в Варшаву. Иной вариант русские воспримут как оскорбление 212.

Но в Лондоне не вняли этому совету. Вот как оценивал английскую военную делегацию германский посол в Англии Герберт фон Дирксен. 1 августа он сообщил статс-секретарю министерства Вайцзеккеру: «К продолжению переговоров о пакте с Россией, несмотря на посылку военной миссии, — или, вернее, благодаря этому, — здесь относятся скептически. Об этом свидетельствует состав английской военной миссии: адмирал, до настоящего времени комендант Портсмута, практически находится в отставке и никогда не состоял в штабе Адмиралтейства; генерал — точно такой же простой строевой офицер; генерал авиации — выдающийся летчик и преподаватель летного искусства, но не стратег. Это свидетельствует о том, что военная миссия скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской армии, чем заключить оперативные соглашения» 213. Удивительно точный анализ. Впрочем, в Берлине к тому времени уже мало интересовались мнением своего посла.

К тому, как прибыли делегации, также имелись вопросы. Англичане и французы избрали самый долгий путь в Россию — морем. Делегации отплыли 5 августа на борту пассажирского лайнера City of Exeter, который прибыл в Ленинград 10 августа, и на следующий день поездом добрались до Москвы. Все это, конечно, было очень долго. Французы предлагали лететь в Москву или ехать поездом напрямую через Германию. Но британский посол в Берлине Гендерсон телеграфировал в Лондон, что такое путешествие может вызвать нежелательные осложнения, и от него решено было отказаться. Форин Офис, со своей стороны, изначально планировал добираться морем и предлагал отправить к берегам России военно-морскую эскадру. Это, как считали в Лондоне, должно было произвести благоприятное впечатление на Советский Союз, заставить задуматься балтийских нейтралов и лишний раз продемонстрировать британский военно-морской флаг немцам, что могло иметь значение после денонсации ими морского соглашения с Англией 214. Но все пошло не так, как планировалось, и в результате выбор пал на самый неудачный из всех вариантов. Что касается полномочий, имевшихся у западных военных, то здесь была просто беда. Это становилось особенно заметно на фоне тех прав, которыми обладали члены советской делегации, возглавлявшейся наркомом Ворошиловым. У адмирала Дракса так и вовсе не было никаких полномочий (он получил их лишь 20 августа, за сутки до того, как переговоры были прерваны). Все это, конечно, наводит на мысль о несерьезности намерений стран Запада, и в первую очередь Великобритании. Однако это не совсем так.

Англичане и французы очень серьезно подходили к политическим переговорам в Москве. Об этом свидетельствует хотя бы частота обсуждения этой темы в комитете по внешней политике кабинета министров. Если за первые 200 дней после Мюнхена (с 1 октября 1938 года по 18 апреля 1939 года) комитет собирался 11 раз, то есть примерно раз в 18 дней, и обсуждал самые разные вопросы, то в последующие 137 дней (с 19 апреля по 3 сентября) состоялось 19 таких встреч, то есть комитет собирался раз в неделю 215. И на всех этих заседаниях обсуждались переговоры с Советским Союзом, в большинстве случаев — только они одни. Иначе говоря, переговоры с СССР были в абсолютном приоритете у кабинета Чемберлена в течение четырех с половиной месяцев, предшествовавших началу войны.

Есть один принципиальный момент, который обычно ускользает от внимания историков. Англо-американский исследователь Зара Стайнер обратила внимание, что СССР и страны Запада преследовали разные цели в ходе политических переговоров. В то время как Советский Союз исходил из неизбежности войны с Германией, Англия и Франция были озабочены, главным образом, тем, как этой войны избежать216. В этом вся суть. Советское правительство раздражали бесконечные попытки Англии уйти, как считали в Москве, от принятия на себя четких обязательств и последующего их выполнения. На одном из первых заседаний военных миссий Ворошилов, стремясь продемонстрировать, кто есть кто на переговорах, задал партнерам прямой вопрос — какие силы они могли бы выставить против общего врага? Адмирал Дракс сообщил, что на первых порах англичане готовы предоставить 5 пехотных и 1 механизированную дивизию. Тогда Ворошилов со смехом заявил, что вклад Советского Союза был бы более значительным — 120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5 тысяч стволов артиллерии, около 10 тысяч танков и более 5 тысяч боевых самолетов. Получалось явное несоответствие. И это при том, что в случае нападения на Польшу Гитлер оставил бы, по оценке французов, на своем западном фронте всего около 40 немецких дивизий 217. То есть основная тяжесть войны легла бы на плечи Советского Союза, тогда как французы вполне могли отсидеться за своей линией Мажино. И при этом Советский Союз должен был еще упрашивать Польшу допустить Красную армию на свою территорию. Такая логика неизбежно вела к недовольству Советского правительства и требованиям к Западу взять на себя более четкие обязательства. Но в том-то и дело, что Запад (прежде всего Англия) вообще не хотел воевать. Партнеры Советской России по переговорам считали своей главной целью создание политического союза, который не позволил бы Гитлеру совершить новые акты агрессии в Европе.