Чтение онлайн

По большому счету, Запад не доверял большевикам с момента их прихода к власти, но попытки найти взаимопонимание все-таки предпринимались. Они ни разу не приводили к успеху, потому что Западные демократии и большевики оперировали разными категориями и моральными принципами, мыслили в разных плоскостях. Во внешней политике большевики прибегали к «революционной дипломатии и дипломатии революции. Революционная дипломатия включала использование для достижения обычных дипломатических целей новых технологий, таких как воззвания к народам Западных стран, минуя их правительства. Дипломатия революции, напротив, подразумевала использование дипломатов и их привилегий для разжигания революций в чужих странах» 144. Очень точное определение двух основных методов работы, к которым прибегал НКИД в первые годы советской власти. Страны Запада, со своей стороны, не имея точной информации о том, что реально происходит в России, пытались компенсировать этот пробел разным отношением к абстрактному русскому народу и совершенно конкретной советской власти. Полные самых благих намерений по отношению к русскому народу, они все время ожидали, что большевистская власть вот-вот падет, не понимая, что ее приняла и поддерживает значительная часть этого народа. Отсюда те постоянные колебания и противоречия, которые были характерны для Союзников в эти годы. Наиболее ярко попытки стран Запада провести границу между большевиками и русским народом проявились при подготовке гуманитарной миссии Ф. Нансена — последней попытке найти компромисс в отношении России, предпринятой во время мирной конференции весной 1919 года.

В апреле Герберт Гувер, будущий президент США, возглавлявший во время мировой войны американскую комиссию по оказанию продовольственной помощи европейским странам и имевший опыт оказания такой поддержки оккупированной немцами Бельгии, предложил послать в Россию гуманитарную миссию с грузом продовольствия и медикаментов. Основным условием была приостановка военных действий внутри России. Чтобы избежать у себя дома обвинений в содействии большевистскому режиму, Гувер предложил отправить во главе такой миссии всемирно известного исследователя Арктики Фритьофа Нансена, представлявшего нейтральную Норвегию. Нансен с радостью согласился, не подозревая, какие его ждут препятствия. Началось с того, что Париж и Лондон наотрез отказались передавать в Москву телеграмму с просьбой принять посылаемую делегацию. Позиция Франции была традиционно резко антибольшевистской, а Ллойд Джордж отказался содействовать миссии Нансена, потому что находился под мощным давлением консервативных членов палаты общин, направивших ему коллективную телеграмму с требованием не признавать Советскую Россию, и контролируемой Нортклиффом прессы. «Как я могу занять благожелательную позицию, пока британская пресса пишет такие вещи?!» — заявил британский премьер Буллиту, пригласив последнего на завтрак после его возвращения из Москвы 145. В результате Нансену пришлось отправлять телеграмму в Москву из Берлина 146.

Из России норвежцу пришел разочаровывающий ответ. Нансен в своем обращении к Ленину написал, что на время работы миссии требуется прекращение «всех военных действий внутри точно установленных границ на территории России», что «неизбежно поведет к полному прекращению переброски войск и военного снаряжения всех видов на территорию России и внутри этой территории» 147. Большевики усмотрели в этой просьбе политический подтекст. Поблагодарив Нансена за его добрые намерения и прочитав ему длинную пропагандистскую лекцию о сложившейся в России ситуация, Чичерин в подготовленном по поручению Ленина ответе написал: «Мы в состоянии обсуждать вопросы о прекращении военных действий лишь одновременно с обсуждением всех проблем наших отношений к нашим противникам, то есть прежде всего к Союзным правительствам. Это значит обсуждать вопрос о мире вообще и начать действительные переговоры об истинных мотивах ведущейся против нас войны... Мы с величайшей радостью начнем обсуждение этих вопросов, но, конечно, непосредственно с другой воюющей стороной, то есть с Союзными правительствами.» 148 Очередная, предпринятая Западом попытка достичь замирения в России провалилась, как и все предыдущие. Большевики, конечно же, не могли пойти на мир, обусловленный получением гуманитарной помощи от классового врага. Им нужны были признание и переговоры с Союзниками, трибуна, с которой они могли бы разоблачать «международный империализм» и вести привычную революционную агитацию. В отрыве от этих задач вопросы гуманитарной помощи голодающему и гибнущему от разных эпидемий населению их мало интересовали. Однако Нансен все-таки склонялся к тому, чтобы принять условия Чичерина, и готов был встретиться с представителями советской власти в Стокгольме. К этому склонялся и Вильсон. Но тут уже взбунтовался Клемансо. Большевики отвергли исключительно гуманитарный проект Нансена, заявил он. О чем вообще можно говорить с этими людьми?! 149 В отличие от поездки Буллита, гуманитарный проект Нансена широко освещался в западной прессе. Читатели уже знали, что большевики отказались облегчить жизнь собственного населения. Клемансо поэтому решил, что пропагандистской победы будет вполне достаточно. Проблемы населения России интересовали его еще меньше, чем большевиков.

В мае 1919 года, после неудачи с миссией Нансена, Запад окончательно махнул рукой на Советскую Россию, решив, что иметь с ней дело невозможно. Все надежды возлагались теперь на Колчака, от которого «большая четверка» пыталась добиться гарантий того, что после его победы Россия будет свободной и демократической страной, которая станет достойным членом Лиги Наций. На этом, собственно говоря, закончились попытки Запада как-то повлиять на развитие ситуации в России. Версальское переустройство мира прошло без нее, оставив воюющую Россию за бортом новой системы международных отношений. Очень скоро фортуна повернулась к Колчаку спиной, и он стал терпеть поражения. Американский посол в Японии Роланд Моррис, которого Вильсон отправил летом 1919 года к Колчаку, чтобы выяснить истинное положение Верховного Правителя России, сообщил президенту, что без усиления американского военного присутствия в Сибири Колчак долго не продержится и попытки поддержать его одним лишь оружием являются пустой тратой денег 150. Это означало конец надежд Вильсона и Ллойд Джорджа найти приемлемое решение «русского вопроса». Сменивший в марте 1920 года Лансинга новый госсекретарь США Колби уже совсем по-другому смотрел на перспективы сотрудничества с Советской Россией. «Существующий в России режим, — писал он вскоре после своего назначения, — основан на неприятии любого принципа чести и добропорядочности, любых обычаев и договоренностей, лежащих в основе международного права. Короче говоря, неприятии любых принципов, делающих возможным создание гармоничных и доверительных отношений как между государствами, так и между людьми... С точки зрения правительства Соединенных Штатов, нет никакой общей платформы, на которой мы могли бы стоять вместе с государством, чья концепция международных отношений столь кардинально чужда нашей собственной и так сильно противоречит нашей морали» 151.

В конечном итоге восторжествовала точка зрения Клемансо. Западные страны решили, что Советскую Россию надо окружить «санитарным кордоном». В ноябре 1919 года рассматривался, правда, вопрос об организации ad hoc конференции по русскому вопросу в Лондоне 152, но дальше самой идеи дело не пошло. Вопрос об отношении к России в очередной раз рассматривался Союзниками на встрече в Лондоне 12 декабря 1919 года. Дела Колчака и Деникина шли все хуже и хуже, и Антанте надо было определяться, что делать дальше. После недолгого обсуждения все остановились на предложениях Клемансо, которые лорд Керзон свел к трем пунктам: 1. Огородить Россию «забором из колючей проволоки» (в переносном смысле. — И. Т.) и не вмешиваться в то, что происходит внутри него; 2. Прекратить поставки Белым армиям и их финансирование; 3. Способствовать превращению Польши в барьер между Европой и Россией и сдерживающую силу против Германии 153. Таков был финал послевоенных попыток Союзников найти общее решение «русского вопроса».

Большевики, конечно же, не собирались с этим мириться. Они пытались найти свои, нетрадиционные способы выхода из политической изоляции, в которой оказались. В отсутствие общепринятых посольств и других дипломатических представительств большевикам необходимо было придумать, с одной стороны, как распространять подрывную революционную деятельность за рубежом, а с другой — как обеспечить собственную страну всем недостающим. Для достижения первой цели в 1919 году был создан Коммунистический интернационал. Для осуществления второй большевики стали широко использовать методы так называемой «парадипломатии».

Известный американский советолог Джордж Кеннан считал, что главными причинами создания Коминтерна стало желание противостоять Второму (социалистическому) интернационалу, оторвать от него германских коммунистов и создать организацию, которая управлялась бы из Москвы 154. Действительно, изначально все так и было. Социалистический интернационал, фактически прекративший свою активность в годы мировой войны, стал возрождаться после ее окончания. И руководящие позиции в нем снова занимали немецкие социалисты, которые теперь к тому же возглавляли правительство Германии. Это означало, что социалисты готовы были перехватить у партии большевиков инициативу в мировом социалистическом движении, оставив Ленина и его соратников такими же политическими маргиналами, какими они всегда являлись до захвата власти в России. Это также означало «потерю надежд на европейскую коммунистическую революцию и изоляцию Ленина и его радикальных последователей даже внутри социалистического сегмента международной жизни» 155. Для большевиков такое развитие событий было равносильно политической гибели. Ленин не пользовался большим уважением и влиянием в мировом социалистическом движении. Он был невосприимчив к чужому мнению, постоянно интриговал и ругался со своими многочисленными оппонентами, давая им оскорбительные характеристики. Шансов занять лидерские позиции в возрождающемся Втором интернационале у него не было, несмотря на захват власти в России. Это стало понятно уже после того, как возглавившие правительство своей страны германские социалисты не пустили назад советского полпреда Иоффе, высланного их предшественниками. Даже деятели левого крыла немецких социалистов, включая Розу Люксембург, чаще выступали оппонентами Ленина, чем его сторонниками.

Мысль о создании своего интернационала посещала Ленина и раньше, еще во время мировой войны. Но тогда ее трудно было осуществить ввиду откровенно слабых позиций самих большевиков, которых в среде социалистов иногда именовали «партией меньшинства в меньшинстве», имея в виду, что сторонники Ленина являлись радикальным меньшинством внутри антивоенного меньшинства рабочего движения. В декабре 1918 года ситуация изменилась. Левая фракция спартаковцев вышла из партии германских социал-демократов и образовала Коммунистическую партию Германии. После этого появилась возможность создать на базе двух европейских компартий новый, Коммунистический интернационал. Проблема, правда, заключалась в том, что лидеры немецких коммунистов не желали раскола мирового социалистического движения и были против создания Коминтерна. Однако с гибелью в январе 1919 года Карла Либкнехта и Розы Люксембург Ленин решил, что эту проблему можно будет преодолеть. Усилия «вождя мирового пролетариата» и его соратников увенчались тем, что в начале марта в Москве прошел учредительный съезд Коминтерна. В нем участвовало всего пять представителей рабочих партий Европы. Остальные делегаты, так или иначе, представляли большевиков. И даже при таком раскладе единственный делегат немецких коммунистов воздержался при принятии решения о создании Коминтерна. Но дело было сделано. Ленин создал международную коммунистическую организацию с твердой дисциплиной и управляющуюся из Москвы.

Важнейшей задачей Коминтерна сразу же стала революционная агитация и распространение большевистского опыта в зарубежных странах. Большевики создали структуру, которая, как они надеялись, позволит им использовать «пятые колонны» в странах Запада, обходясь без официальных российских представительств. Тогда это было для них важнее, чем развитие нормальных отношений с буржуазными государствами, поскольку приближало мировую революцию. «Мы не ищем с буржуазией соглашения, — утверждал в дни работы первого съезда Коминтерна Ленин, — мы идем на последний и решительный бой с ней» 156. В то время Ленину казалось, что создание Коммунистического интернационала «есть преддверие интернациональной республики Советов, международной победы коммунизма» 157. Другой важной задачей Коминтерна стала организация раскола в рядах европейских социалистов. Левые фракции социалистических партий должны были перейти под крыло Коминтерна. Это стало очевидным после состоявшегося летом 1920 года его второго съезда, определившего пути раскола. Посеяв ветер, большевики пожали бурю. Тогда они, конечно, не предполагали, что глубокий раскол в левом движении Германии откроет нацистам дорогу к власти в 1933 году. Но это случилось позже, а пока, в начале 20-х годов, Коминтерн гораздо лучше справлялся со второй своей задачей, чем с первой.

К 1921 году Ленин и многие его соратники, наконец, поняли, что мировая революция откладывается до лучших времен, а деятельность Коминтерна наносит серьезный ущерб нормализации отношений с Западом. Акцент в революционной активности большевиков в эти годы сместился в Азию, потому что в Америке и Европе за их шагами зорко следили и добиться там сколь-нибудь заметных успехов радикальным силам не удавалось. В Азии дела шли успешнее. Большевики смогли реанимировать все старые страхи англичан, которые были сняты еще конвенцией 1907 года. Керзон из Лондона слал в Москву безадресные протесты Форин Офис (дипломатических отношений еще не было, и ноты посылались буквально «на деревню дедушке», хотя всегда попадали по назначению в НКИД), а Чичерин с Литвиновым оправдывались. Делали они это не без изящества, чем еще сильнее злили англичан. Некоторые члены Российского правительства, отвечал британскому министру Литвинов, входят в руководящие структуры Коминтерна как «отдельные лица», что «дает для отождествления III Интернационала с Российским Правительством не больше оснований, чем отождествление с Бельгийским и Британским Правительством II Интернационала, постоянно пребывающего в Брюсселе и имеющего в числе членов своего Исполнительного Комитета бельгийского министра г. Вандервельде и члена Британского Кабинета Министров г. Гендерсона» 158.

Со своей стороны, нарком Чичерин объяснял через советскую печать, что НКИД — это государственный орган, призванный проводить государственную политику, а дела Коминтерна находятся в ведении РКП(б) и не имеют к государственной политике никакого отношения. Конечно, такое объяснение не могло ввести в заблуждение никого на Западе. Чичерину не верили. В отчаянии он даже просил Ленина и Троцкого выйти из состава руководящих органов Коминтерна 159. Ленин и сам понимал, что надо что-то делать, если Советское государство желает установления нормальных отношений с Западом. Пожертвовать Коминтерном, своим любимым детищем, он, естественно, не мог, но общую политику готов был если и не пересмотреть, то хотя бы скорректировать. Из проекта выступления Чичерина на Генуэзской конференции 1922 года Ленин требовал «исключить слова, что наша “историческая концепция включает применение насильственных мер”», а также «исключить слова, что наша историческая концепция безусловно предполагает неизбежность новых мировых войн» 160.