Чтение онлайн

Что касается послов Союзников, то до июля 1918 года они пребывали в Вологде, где с марта спасались от возможного нового наступления немцев и заодно плели интриги против большевиков. Чичерин долго уговаривал старшину дипломатического корпуса американца Френсиса привезти дипломатов в Москву, то обещая им повышенный комфорт в столице, то пугая угрозой их безопасности в провинциальной Вологде. Послы предпочли оказаться перепуганными и в июле перебрались еще дальше, в Архангельск, под крыло английских экспедиционных сил, а затем и вовсе вернулись в Европу. Чичерин обиделся. Вдогонку отъезжавшим дипломатам, чтобы хоть как-то поддержать авторитет большевиков, он объявил о выдворении уехавшего французского посла Нуланса из России 105. В России остались лишь неофициальные представители Союзников — англичанин Локкарт, француз Садуль и американец Роббинс. Но и они скоро покинули Россию. Очередной кризис, приведший к отъезду практически всех дипломатов, возник сразу же вслед за покушением на Ленина и убийством Урицкого, совершенных в один день — 30 августа. Большевики объявили Локкарта причастным к заговору и 3 сентября арестовали его. Чуть ранее, 31 августа, революционная толпа в Петрограде, руководимая местными чекистами, ворвалась в здание британского посольства, превращенного, по утверждению Чичерина, в «конспиративную квартиру заговорщиков» 106, и застрелила оказавшего им сопротивление военно-морского атташе Френсиса Кроми. В ответ на арест Локкарта британцы задержали в Лондоне Литвинова и впоследствии обменяли его на своего дипломата. Результатом всех этих непродуманных действий стал массовый исход еще остававшихся в большевистской России западных дипломатов. В свою очередь, после высылки Литвинова и чуть позже Иоффе и Воровского у большевиков практически не осталось представителей в Западной Европе. Они оказались отрезанными от внешнего мира. Спровоцировав в отсутствие тяжелораненого Ленина посольский кризис, большевики через некоторое время сообразили, что загнали сами себя в дипломатическую изоляцию, и стали искать из нее выход. Так родилась идея отправить Литвинова в Стокгольм, чтобы он оттуда обратился с письмом к Вильсону. Кроме него, апеллировать большевикам было не к кому. Англия, Франция и Германия по понятным причинам отпадали.

Возвращаясь к Вильсону, надо сказать, что его позиция по отношению к России не отличалась последовательностью. Он искренне стремился понять Россию и найти с ней общий язык, но в то же время согласился на участие американских войск в интервенции. Это пугало даже его ближайшее окружение. «Я совершенно не согласен с тем, как Президент ведет дела с Россией, хотя и от всего сердца поддерживаю идеи, которые вдохновляют его, — записал полковник Хауз в своем дневнике 19 сентября 1917 года. — Если бы он сконцентрировался на гуманитарных и экономических вопросах, а военные ограничил бы защитой наших граждан, думаю, этого было бы достаточно в сложившихся обстоятельствах» 107. Как и Вильсон, Хауз после Февральской революции надеялся, что Россия станет демократическим государством, которое будет естественным союзником США. У обоих была еще одна причина желать этого. «Я думаю, — писал Хауз Вильсону, — наша страна должна всеми силами содействовать развитию демократии в России, поскольку она навсегда устранит для нас угрозу союза между Германией, Россией и Японией» 108. Правда, после Октябрьского переворота и Брестского мира Хауз пересмотрел свои взгляды. «Я не поддерживаю желание Президента сохранить целостность России, — записал Хауз в дневнике. — Она слишком велика и однородна для того, чтобы мир мог чувствовать себя в безопасности. Я бы хотел, чтобы Сибирь стала независимой республикой, а европейская Россия была разделена на три части» 109. Такие мысли в то время посещали не только Хауза, но публично вопрос о расчленении России никогда не ставился и не рассматривался. Его, как ни странно, ставили сами большевики. (Надо сказать, что по тем же причинам Хауз желал и распада Британской империи, но считал, что в этом случае все со временем произойдет естественным путем.)

У американского президента, под влиянием происходивших в России событий и собственного окружения, оптимизм то появлялся, то исчезал. В марте 1918 года, стремясь поддержать Россию перед лицом германского диктата, он послал в адрес IV Всероссийского съезда Советов приветственную телеграмму со словами о том, что «Правительство Соединенных Штатов использует все возможности обеспечить России снова полный суверенитет и полную независимость в ее внутренних делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного человечества. Народ Соединенных Штатов всем сердцем сочувствует русскому народу в его стремлении освободиться навсегда от самодержавия и сделаться самому вершителем своей судьбы». Большевики ждали от него тогда конкретных предложений о помощи. Не дождались. И может быть, поэтому Вильсон получил в ответ благодарность за сочувствие вместе с уверениями в том, что «недалеко то счастливое время, когда трудящиеся массы всех буржуазных стран свергнут иго капитала и установят социалистическое устройство общества, единственно способное обеспечить прочный и справедливый мир, а равно культуру и благосостояние всех трудящихся» 110. Президенту трудно было понять, как реагировать на такое послание большевиков. Постепенно он перестал ориентироваться в том, что происходило в России. В самом конце войны Вильсон вынужден был признать: «Я думаю, надо дать русским самим решить свои проблемы, хотя они и погрязли сейчас в безвластии. Я смотрю на это следующим образом. Много крутых парней дерется между собой. Поскольку сейчас с ними невозможно иметь дело, их всех надо просто запереть в одной комнате и закрыть дверь, а парням сказать, что когда они уладят между собой все вопросы, вы откроете дверь и будете иметь с ними дело» 111. В какой-то момент Вильсон пришел к выводу, что лучшей политикой по отношению к России было бы «ничего не делать» 112.

Но накануне мирной конференции уйти от «русского вопроса» было невозможно. О нем говорили все — и правые, и левые. Кто-то сочувствовал большевикам, другие же не хотели о них ничего слышать или, как Черчилль, предлагали послать в Россию достаточно войск, чтобы вместе с Белыми армиями свергнуть советскую власть. Надо было что-то решать, хотя ни у кого из Большой тройки приемлемого решения не было. Итоги многочисленных обсуждений за два дня до открытия мирной конференции подвел Ллойд Джордж. Он предложил всем на выбор три возможных варианта поведения. Во-первых, сказал британский премьер, можно «признать, что большевизм есть движение столь же опасное для цивилизации, как и германский милитаризм, и что поэтому мы должны его уничтожить». Но для этого потребуется огромная армия, взять которую неоткуда. Вторая возможная линия поведения — «это политика изоляции, так называемая политика “санитарного кордона”. Это означало бы осаду большевистской России, то есть России, у которой нет хлеба, но есть огромное голодающее население». Такую политику Ллойд Джордж отверг «по соображениям гуманности». И, наконец, третий и «единственно возможный план» — это «пригласить представителей различных русских правительств встретиться в Париже, после того как они заключат временное перемирие». Если прибыв в Париж, большевики начнут вместо решения проблем заниматься привычной агитацией, их «делегатов можно выслать обратно в Россию», заключил британский премьер 113. С таким анализом ситуации, к тому же полностью поддержанным Вильсоном, было трудно спорить, но французы категорически не хотели видеть большевиков в Париже. Они не пустили в столицу Франции даже одного Литвинова, и к нему в Стокгольм для разговора ездил специальный эмиссар американского президента.

Вместо Парижа Клемансо, который в целом не возражал против переговоров с русскими и русских между собой, предложил выбрать какое-нибудь другое место. Тут же выяснилось, что принимать делегацию большевиков никто из участников мирной конференции не хочет. В конечном итоге после длительных поисков выбор пал на турецкий остров Принкипо, входящий в группу Принцевых островов, расположенных в Мраморном море. В самом выборе места встречи всех заинтересованных русских сил проглядывался своеобразный подтекст. Ведь в случае невыхода России из войны и ее победного завершения Принцевы острова, наряду с Константинополем и Проливами, должны были отойти России. Теперь русских делегатов как бы приглашали взглянуть на то, чего Россия лишилась, подписав Брестский мир. Был ли такой выбор сделан сознательно или все случилось без задних мыслей, сказать трудно, но очевидно, что на представителей Белого движения место проведения «русской конференции» должно было оказать дополнительное эмоциональное воздействие.

Как бы то ни было, но приглашение всем заинтересованным русским правительствам и движениям прибыть на Принкипо было передано в конце января. Большевики сразу же согласились, хотя и посчитали инициативу Вильсона «худосочной профессорской утопией». Ленин послал находившемуся на фронте Троцкому телеграмму: «Вильсон предлагает перемирие и вызывает на совещание всех представителей России... К Вильсону, пожалуй, придется поехать вам» 114. Сейчас уже сложно с уверенностью сказать, почему выбор Ленина пал на Троцкого, давно отошедшего от дипломатической деятельности. Ведь в Стокгольме находился советский дипломат Литвинов, специально посланный в Европу для такого рода переговоров. Большевики, как и во время брест-литовских переговоров, стремились организовать встречу с представителями США и Антанты именно в Стокгольме (если не получилось бы в Париже), ожидая там мощную поддержку со стороны европейских социал-демократов. Такая перспектива совсем не радовала шведское правительство, которое 21 января поспешило выслать Литвинова домой, но он вполне мог отправиться на Принкипо и через Москву. Возможно, Ленин надумал «повысить статус» переговорщика от советской власти, решив, что голос Литвинова, хорошо звучавший в Стокгольме, может быть и не услышан с далекого и оторванного от мировой жизни острова. Если для серьезных переговоров в Стокгольме больше подходил дипломат, то для Собачьего острова, как Принкипо часто называли в те годы (турки вывозили туда бездомных константинопольских собак), лучше подошел бы революционный трибун, сражавшийся на фронтах Гражданской войны с представителями как раз тех движений, с которыми предполагалось найти общий язык. С другой стороны, желание отправить на переговоры именно Троцкого вызывает сомнения в том, что Ленин действительно собирался договариваться. Так или иначе, но ни Троцкому, ни Литвинову ехать никуда не пришлось. От встречи с большевиками отказались представители Белого движения. Интересно, что через десять лет Троцкий все-таки попал на Принкипо и провел на острове четыре года после того, как был выслан из СССР.

В принципе сама идея организации подобной встречи была изначально обречена на провал, и лишь такой идеалист, как Вильсон, мог надеяться, что из нее что-нибудь получится. Красная армия вступала в полосу неудач, и трудно было представить, что Белые армии согласятся даже на временное перемирие, как того требовали США и Англия. Деятели Белого движения совсем не горели желанием договариваться с Советами. Выражая общее среди эмигрантов настроение, проживавший в Париже бывший царский министр иностранных дел Сазонов, который представлял во Франции правительства Колчака и Деникина, заявил в интервью французской газете, что само приглашение на подобную конференцию воспринимается им как оскорбление 115. Перед российским посольством в Париже прошел массовый митинг протеста, на который собралась почти вся русская колония. За редким исключением противники большевиков не хотели встречаться с ними за столом переговоров. Разговоры вокруг организации «русской конференции» интересны скорее тем, насколько западные Союзники и большевики плохо понимали друг друга.

Исторической концепцией большевиков была мировая революция. В том, что она неизбежно должна произойти, и начаться, прежде всего в развитых индустриальных странах, пытался доказать еще К. Маркс, бывший пророком всех коммунистических течений. Успех коммунистического переворота в отсталой России рассматривался большевиками как приятное историческое недоразумение. Главные события, по их мнению, должны были скоро развернуться в других странах. Основные надежды возлагались на Германию, но и Западные демократии не сбрасывались большевиками со счетов. Поэтому главной задачей Советского государства с самого начала было приближение революций в других воевавших странах. Большевики никогда не скрывали этого, открыто призывая к мировой революции, которая виделась им как череда революций национальных. Говорить о мире с людьми, проповедовавшими агрессивную идеологию, было, конечно, утопией. Правда, революции в других странах запаздывали. Да и Ленин, вкусив власти, больше не собирался жертвовать ею ради той же германской революции. Для него не менее важной задачей стало удержание собственной власти в России. Надеяться на замирение большевиков с их классовыми противниками внутри страны было еще большей утопией.

Интуитивно невозможность договариваться с носителями агрессивной идеологии ощущали все западные лидеры, но в потрясенных мировой войной до основания демократических обществах большевизм обладал определенной привлекательностью не только у представителей рабочего класса, но и среди некоторых видных деятелей науки и культуры. «В Соединенных Штатах, — говорил Вильсон, — есть люди чудеснейшего характера, если не самого лучшего ума, которые сочувствуют большевизму, так как им кажется, что он устанавливает строй, предоставляющий такие условия развития личности, каких они хотели добиться» 116. Игнорировать их мнение, которое в чем-то перекликалось с его собственным, Вильсон не собирался. К тому же большевики научились ловко использовать мирную фразеологию, маскируя ей свою агрессивную сущность. В силу всего этого Вильсон полагал, что призыв Союзников «помочь русскому народу восстановить порядок» и сделать это «так же великодушно, обдуманно и бескорыстно, как они помогали всякому другому другу и союзнику», обязательно найдет положительный отклик. Особенно после обещания о том, что совещание в Принкипо «признает революцию без оговорок и ни в каких случаях и обстоятельствах не будет делать попыток к контрреволюции» 117.

Но Ленина и Троцкого невозможно было провести. У большевиков было устоявшееся и непоколебимое суждение о том, что представляет собой политика империалистических держав. Советский взгляд на мир основывался на концепции непримиримой борьбы между империалистическими государствами. Эта теория была однажды популярно изложена Лениным в работе «Империализм как высшая стадия капитализма». С тех пор она стала такой же незыблемой и пророческой для большевиков, как и предсказания Маркса. При империализме, писал Ленин, «особенно обостряется также национальный гнет и стремление к аннексиям, то есть к нарушениям национальной независимости (ибо аннексия есть не что иное, как нарушение самоопределения наций)» 118. Вслед за своим вождем большевики были уверены, что западным империалистам нет дела до русского народа. Их заботят лишь территориальные приобретения, богатые ресурсы и прочие материальные выгоды. Вильсон и Ллойд Джордж не читали работ Ленина и были не в курсе того, что их мирные инициативы «являются неизбежно лишь “передышками” между войнами», что «мирные союзы подготовляют войны и в свою очередь вырастают из войн» 119, которые всегда ведутся за передел рынков и приводят к аннексиям.

Однако и Ленин был лишь поверхностно знаком со взглядами того же Вильсона или Ллойд Джорджа и представлял их себе такими же лживыми и захватническими, какими были, по его мнению, взгляды всех «империалистов». Только этим можно объяснить чрезвычайно странный вопрос, содержавшийся в письме Чичерина советскому дипломатическому агенту в Стокгольме. Нарком просил В. В. Воровского уточнить, не преследуют ли державы Антанты «аннексионистские цели в отношении Архангельска, Сибири, Баку, Ашхабада, Ростова-на-Дону» 120. Большевики не могли представить себе, что «империалисты» желают мира, не вынашивая при этом захватнических планов. Чичерин, естественно, не получил никаких подтверждений «аннексионистским замыслам» западных держав ни от Воровского, ни от французских журналистов, которым он также адресовал свой запрос. Однако это не помешало Чичерину в ответе НКИД на приглашение заявить, что «Русское Советское Правительство не имеет в виду во что бы то ни стало исключить из этих переговоров рассмотрение вопроса о каких-либо аннексиях державами Согласия русских территорий» 121. Территорий было не жалко — мировая революция должна была создать новую карту мира.