Чтение онлайн

Страны Антанты так и не смогли согласовать друг с другом и тем более с большевиками политику в области интервенции. Они лишь поделили между собой зоны ответственности, когда Юг европейской части России достался французам, а Север — англичанам. А началось все спонтанно в середине мая с открытого неповиновения возвращавшегося домой корпуса чехословаков, которые сражались в Первой мировой войне в составе российской армии. Одновременно назревал конфликт вокруг высадки японских военных во Владивостоке якобы для защиты японских граждан и японской собственности. Если в случае с чехословацким корпусом конфликт полностью спровоцировали большевики, то появление на российском Дальнем Востоке японцев трудно было рассматривать иначе, чем попытку поживиться на русской смуте. Дальше пошла уже цепная реакция. Хуже всего было то, что верх взяла точка зрения Нуланса. Хотя Форин Офис и продолжал требовать от Локкарта «добиваться от большевиков немедленного согласия на союзническую военную помощь», военное министерство Британии начало осуществлять высадку войск в Мурманске и Архангельске не дожидаясь положительного ответа. И если еще в начале мая Троцкий «шел на мировую» в отношении действий англичан на Севере России 81, то после развития конфликтов с чехословаками и японцами, он перестал верить Союзникам и вскоре объявил, что советская власть «не может рассматривать интервенцию Союзных сил иначе, как враждебные действия, направленные против свободы и независимости Советской России» 82. Союзники быстро нашли ответ и для придания легитимности своим действиям на Севере России заключили с Мурманским краевым советом «Временное соглашение» об «обороне Мурманского края от держав германской коалиции» 83.

К этому времени НКИД возглавлял уже Г. В. Чичерин, человек осторожный и гораздо менее самостоятельный в своих решениях, нежели его предшественник. Локкарту он почему-то напоминал «мокрую крысу». Чичерин был человеком образованным, понимавшим, что такое дипломатическая служба (его отец какое-то время был советником посольства в Париже, а дядя по материнский линии — послом в Вене), но лишенным каких-либо особых талантов и тем более харизмы, которой в избытке обладал Троцкий. Он целиком находился под влиянием Ленина. Именно такой человек и нужен был лидеру большевиков для того, чтобы возглавить НКИД. Чичерин не имел никакого авторитета среди старых революционеров и старался быть лишь послушным выразителем ленинских мыслей. Ленину с ним было очень удобно. «Чичерин — работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий, — писал Ленин первому большевистскому послу в Германии А. А. Иоффе. — Таких людей надо ценить. Что его слабость — недостаток “командирства”, это не беда» 84. Чичерин помог привести большевистскую дипломатическую практику и протокол в соответствие с общепринятыми. При нем НКИД стал постепенно превращаться из революционного в традиционное внешнеполитическое ведомство.

В конце мая новый наркоминдел инструктировал все еще находившийся под влиянием предыдущей доброжелательной позиции Троцкого Мурманский совет: «Никакая местная советская организация не должна обращаться за помощью к одной империалистической коалиции против другой... Протестуем против пребывания в Мурманске англичан. Ввиду общего политического положения обращаться за помощью к англичанам совершению недопустимо. Против такой политики надо бороться самым решительным образом. Возможно, что англичане сами будут бороться против наступающих белогвардейцев, но мы не должны выступать как их союзники и против их действий на нашей территории будем протестовать» 85. Мурманский совет не подчинился, за что был объявлен большевиками «предательским». По большому счету, многие интервенты и сами не понимали, что они делают в России. «Мы воюем против людей, которым никогда не объявляли войну, — с недоумением писал врач американского батальона в Архангельске домой, — и совершенно непонятно, зачем мы это делаем?» 86 Черчилль утверждал, что английский десант на Севере России был необходим, чтобы воспрепятствовать попаданию в чужие и враждебные руки скопившиеся в Мурманске и Архангельске 600 тысяч тонн военных грузов, которые Союзники поставляли еще царской России и Временному правительству 87. Англичане, высадившиеся в конце мая 1918 года в Архангельске, считали, что они «удерживают Германию от захвата мурманского побережья и приспосабливания его под базу для подводных лодок». А еще — препятствуют переброске германских войск с Восточного фронта на Западный 88. Действительно, в самые напряженные дни германского наступления на Париж летом 1918 года, когда Гинденбург постоянно требовал пополнения выдохшейся германской армии свежими частями с Востока, ни одна дивизия не была переброшена в полном составе на Запад из России. Но связано это было скорее с другим — низкой боеспособностью остававшихся в России войск (подавляющее большинство в них составляли возрастные ополченцы — ландштурмисты), необходимостью поддерживать управление оккупированными территориями и опасениями занести «революционную заразу» в сражавшуюся на Западе германскую армию 89. В то же время после поражения Германии на Западе у находившихся в Архангельске и Мурманске английских войск появилась другая задача. «Внутренняя ситуация в России, — признавали англичане, — требовала дальнейшего присутствия (наших) сил на Севере. Союзные войска защищали жителей северной России от ужасов большевизма» 90. Такая цель, на самом деле, присутствовала у интервентов с самого начала, но публично не афишировалась до тех пор, пока ее можно было маскировать задачами борьбы с Германией.

Интервенция продолжалась еще несколько лет, и в ней участвовали в общей сложности двенадцать государств, из которых восемь считались союзниками России в Первой мировой войне. Формально интервенты не принимали участия в Гражданской войне в России и, за исключением чехословацкого корпуса, не проводили широкомасштабных войсковых операций. Число их также было невелико. (За исключением японцев, контингент которых на Дальнем Востоке превышал 70 тысяч человек.) Общая численность американского десанта на Севере России составляла 5700 военнослужащих, официальной задачей которых была охрана военных складов Союзников. Чуть большее число американских военных (7 тысяч человек) высадилось на Дальнем Востоке. Им предписывалось оказывать помощь эвакуирующимся через Владивосток чехословакам и следить за действиями японских военных, которым Союзники справедливо не доверяли 91. Считалось, что они лишь охраняли важные стратегические объекты. Однако на практике войска интервентов оказывали поддержку (техникой, оружием, боеприпасами) белогвардейцам, что, конечно, говорило об их косвенной вовлеченности. После поражения Германии и подписания Компьенского перемирия сложилась новая ситуация. Союзники стали спешно эвакуировать свои, подвергшиеся революционной пропаганде войска, и к началу 1920 года почти все они (за исключением японских сил на Дальнем Востоке) были выведены с территории России.

С германскими частями наблюдалась иная картина. С одной стороны, Компьенское соглашение аннулировало Брестский мир (ст. XV) и запрещало Германии в дальнейшем проводить любые реквизиции на территории бывшей Российской империи (ст. XIV). Но с другой — текст перемирия (ст. XII) предусматривал, что «германские войска, находящиеся в настоящее время на территориях, до войны принадлежавших России, должны быть возвращены в пределы границ Германии, как только Союзники, учитывая внутреннюю ситуацию на этих территориях, решат, что такой момент настал (курсив мой. — И. Т.)». Иначе говоря, Компьенское перемирие на неопределенный срок легализовывало пребывание германских войск в России. Союзники боялись возвращения деморализованных германских частей в революционный Фатерлянд. Но это уже трудно было назвать интервенцией. Происходила большевизация германских войск, в них стали создаваться солдатские и матросские Советы. Этот процесс усилился после начала ноябрьской революции в самой Германии. Разложение особенно сильно затронуло 8-ю немецкую армию, стоявшую в Прибалтике. Отдельные ее части и пришвартованные в местных портах корабли поднимали красные флаги. Немецкое Верховное командование не знало, как вести себя в новой ситуации. 29 ноября 1918 года оно сняло с себя всю ответственность и распорядилось выводить войска с Востока на родину «по мере целесообразности» 92. Последние германские части покинули Прибалтику в конце 1919 года. Их место сразу же занимали большевистские отряды красногвардейцев, которые включали в себя и местных революционеров. Эти большевистские отряды предпочитали не связываться с эвакуировавшейся германской армией, а обращать свой «пролетарский гнев» против местных остзейских немцев, веками верой и правдой служивших России. Часть этих немцев, которых революционеры называли «баронами», покинула Прибалтику и перебралась в Германию. Другие вместе с местными националистами стали создавать собственные силы самообороны и вести дело к отделению Эстонии и Латвии от России.

В самой России между тем полыхала Гражданская война. Белые армии со всех сторон рвались к Москве. Теперь, когда победа над Германией была достигнута, Союзникам необходимо было решить, как вести себя по отношению к России дальше. Прежде всего надо было ответить на вопрос: должна ли Россия участвовать в мирной конференции? Никто во Франции и Англии не забыл, что раннее вступление России в войну в августе 1914 года спасло Париж от захвата немцами и позволило Союзникам выстоять в первые, самые тяжелые месяцы войны. Без той помощи, оказанной Россией в 1914 году, скорее всего не было бы никакой мирной конференции в 1919 году. Никто не забыл и тех громадных людских потерь, которые понесла Россия за три года участия в мировой бойне, равно как и большого урона, нанесенного русскими армиями живой силе общего противника. На межсоюзнической конференции в начале декабря 1918 года Ллойд Джордж напоминал участникам, что «как бы ни были велики страдания других союзников, Россия, вероятно, потеряла больше людей, чем кто-либо другой. Ее войска дрались без оружия и снарядов... и не приходится удивляться, что озлобленный этим русский народ восстал против Антанты». Британский премьер сомневался, «вынесла ли бы какая-либо другая страна так много, как Россия, и продолжала ли бы так долго участвовать в войне» 93.

Союзники помнили это, но не забыли они и того, что Россия вышла из войны как раз накануне самого крупного за все военные годы немецкого наступления на Париж, и ресурсы, которые Германия получала из России, во многом способствовали первоначальному успеху этого наступления, что чуть не склонило чашу весов в противную сторону. Особенно неистовствовал в этом плане Клемансо. Самым распространенным словом, употребляемым им по отношению к России, было «предательство». И так думал не он один. Вместе со своим премьером большинство французских государственных деятелей также считали Брест-Литовский договор «непростительным актом вероломства» 94. На отношение Союзников к большевистской России влияли и другие, происходившие в ней события. По Европе ходили слухи, один ужаснее другого, о творившихся в России массовых казнях, насилии, грабежах и прочих беззакониях. Конечно, политики уровня Клемансо понимали, что не всем из них можно верить, но на обычных обывателей, рядовых буржуа, эти слухи оказывали пугающее воздействие. Большевиков не только ненавидели, но и боялись. Крайне отрицательное воздействие на общественное мнение, прежде всего в Англии, оказало убийство царской семьи. Англичане, правда, тогда еще не знали, что именно их монарх, Георг V, струсил и отказался принять семью своего кузена, чем обрек Николая II на гибель. Нежелание большевиков платить по долгам царского и Временного правительств также вызвало бурю негодования в странах-кредиторах России. В общем, у Ленина и его соратников была настолько зловещая и неприличная репутация, что Клемансо даже пригрозил отставкой, если советская делегация появится в Париже 95. Он не только боялся массовых протестов французов, но и не хотел предоставлять большевикам трибуну для пропаганды своих взглядов. Уроки брестской агитации не прошли даром.

Конечно, отношение западных политиков к России накануне открытия мирной конференции во многом определялось их личными эмоциями. Если Ллойд Джордж ставил на первое место все-таки вклад России в общую победу, то Клемансо больше вспоминал о брестском «предательстве» и считал, что Франция ничем не обязана бывшему союзнику. Однако кроме разного персонального восприятия России и ее вклада в победу были еще и объективные вопросы, решение которых требовало российского присутствия в Париже. После вызванного войной распада Российской империи на ее окраинах появилось много новых национальных образований. Представители Польши, Финляндии, Прибалтийских и Закавказских республик — все съехались в столицу Франции и требовали своего признания. Участникам конференции необходимо было установить границы новых государств, а сделать это без России было невозможно. Чтобы выйти из замкнутого круга, Бальфур предлагал лишь выслушать прибалтов, но не принимать по ним окончательного решения. Но и такой подход не решал проблемы послевоенного размежевания. Оставалась, например, Румыния, определить восточные границы которой без согласования с Россией было невозможно. Оставалась Польша, восстановление которой стало одной из главных целей Вильсона и Клемансо. Сама Польша тем временем страстно желала не просто возродиться в качестве независимого государства, но и стать ведущей региональной силой. На Востоке поляки претендовали на украинские и литовские земли, включая Вильнюс. Едва провозгласив свое возрождение, поляки уже пытались поделить с Финляндией сферы влияния в Прибалтике, предлагая финнам Эстонию и требуя для себя свободу рук в Литве и Латвии 96. На Востоке Европы все было настолько запутано, что решить разом существующие там проблемы, тем более в отсутствие России, никому не представлялось возможным.

Самую, пожалуй, интересную позицию в отношении России занимал президент Вильсон. Он с большей симпатией, чем его европейские партнеры, относился к переменам в России. Узнав об Октябрьском перевороте, Вильсон был уверен, что большевики «могли бы найти свое место в мировом балансе сил как его союзники против высокомерных и реакционных сил, преобладавших в европейских правительствах, чьи узкокорыстные военные цели были так ему чужды» 97. Вильсон даже добавил в свои «Четырнадцать пунктов» слова, призывавшие дать России право самой выбирать свою политическую систему. Вильсон обрадовался, когда получил на Рождество 1918 года письмо от М.М. Литвинова, находившегося в тот момент в Стокгольме. В преддверии открытия мирной конференции Литвинов написал президенту, что имеет полномочия от Советского правительства вступить в переговоры «о мирном разрешении всех вопросов, составляющих причину враждебных действий против России». Длинное письмо, написанное нормальным человеческим языком, сильно отличалось от ставших уже привычными трескучих пропагандистских нот и прокламаций большевиков. «Провозглашенные Вами принципы, — писал Литвинов, — как возможная база для разрешения европейских вопросов, Ваши открытые заявления об усилии и намерении добиться урегулирования, соответствующего требованиям правосудия и гуманности, побуждают меня послать Вам настоящие соображения». Литвинов говорил, что у Союзников существуют две возможности — продолжить интервенцию и блокаду Советской России, что неминуемо приведет к многочисленным жертвам, или мирно договориться по всем вопросам и «помочь России вновь получить доступ к ее источникам снабжения и дать ей технические советы, как наиболее эффективно эксплуатировать ее естественные богатства на благо всех стран, остро нуждающихся в продуктах питания и в сырье». В заключение советский дипломат объяснял президенту, что «диктатура трудящихся и производителей не является самоцелью, но средством для построения новой социальной системы, при которой всем гражданам, независимо от класса, к которому они раньше принадлежали, будут предоставлены возможность полезно трудиться и равные права». Литвинов просил выслушать его и попытаться понять 98.

Письмо Литвинова произвело самое благоприятное впечатление на убежденного либерала и идеалиста Вильсона. В минуты откровения он и сам любил порассуждать о том, что «некоторые доктрины (большевиков) появились исключительно из-за гнета капиталистов, которые нигде не обращают внимания на права рабочих» 99. Иногда ему вторил британский премьер. «Все народные революции против вековых тираний, обрекавших рабочих на беспросветную нищету, грязь и невежество, — писал Ллойд Джордж, — начинались с эксцессов и нелепостей; постепенно, однако, вырабатывался новый, лучший и высший порядок, создаваемый гением самого народа, прошедшего через такие испытания» 100. Однако подобную точку зрения не разделяли консерваторы, которых в коалиционном правительстве Ллойд Джорджа было большинство. «Проблема нашего премьер-министра, -жаловался один из них, лорд Керзон, другому — Артуру Бальфуру, — заключается в том, что он сам немножко является большевиком. Создается впечатление, что он считает Троцкого единственной выдающейся фигурой на мировой арене» 101. Письмо Литвинова, которое Вильсон показал британскому премьеру, понравилось последнему, но не учитывать настроений, преобладавших в его собственном правительстве, Ллойд Джордж, конечно же, не мог.

Литвинов не случайно появился в декабре 1918 года в Стокгольме и обратился с письмом к Вильсону. К этому времени Советская Россия оказалась фактически полностью отрезанной от остального мира. 6 июля левые эсеры в ходе поднятого ими мятежа убили в Москве посла Германии графа Мирбаха. Большевикам удалось замять это происшествие, и в конце месяца в Москву прибыл новый германский посол Карл Гель-ферих, но через неделю он был отозван в Спа. Вскоре и само посольство Германии перебралось из Москвы в Псков, под защиту германской армии. В Москве остался один генеральный консул Гаушильд. Когда военное поражение на Западе стало для Германии очевидным, в Берлине приняли решение вместо использования России в собственных нуждах порвать отношения с ней 102. Не имея больше сил, чтобы эффективно контролировать Россию, немцы решили показать Западу свою необходимость в предотвращении расползания революции и обезопасить хотя бы самих себя от проникновения большевизма, чему активно способствовал А. А. Иоффе. Едва появившись в Германии, первый официально признанный советский посол (по-большевистски — полпред) Иоффе моментально превратил берлинское посольство в штаб подготовки германской революции. В его деятельности «гораздо большее значение и важность имела работа как революционера, а не как посла» 103. Впоследствии Иоффе с готовностью признавал, что «в подготовке германской революции российское посольство все время работало в тесном контакте с немецкими социалистами» 104. Иоффе пользовался всеми преимуществами своего дипломатического статуса — личным иммунитетом, экстерриториальностью посольства, неприкосновенностью дипломатического багажа, в котором в Германию в огромном количестве завозились оружие и подрывная литература. В посольстве России германские большевики — спартаковцы проходили полноценный инструктаж по подготовке восстания. Немецким коммунистам в российском посольстве передавались огромные суммы «на нужды германской революции». Такого просто никогда еще не было в германской дипломатической практике, и немцы откровенно растерялись. Все это продолжалось вплоть до начала ноября, когда немцы, не придумав ничего лучшего, совершили провокацию с дипломатическим багажом советского посольства и, «обнаружив» в нем ими же подброшенную подрывную революционную литературу, предписали полпреду Иоффе покинуть Германию в двадцать четыре часа. Официальные отношения с Германией оказались прерванными.