Чтение онлайн

Уже через две недели после переворота, 20 ноября по новому стилю, Ленин от имени Совнаркома направил Верховному Главнокомандующему российской армии генералу Н. Н. Духонину «предписание», требуя «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров» 36. На следующий день наркоминдел Троцкий уведомил союзные посольства США, Великобритании, Франции, Италии, Сербии и Бельгии о предложении «немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров» 37. Такой порядок действий нарушал российские обязательства по союзному договору от 5 сентября 1914 года, в котором речь шла о непременном согласии всех его подписантов (Англия, Франция, Россия, к которым позже присоединилась Италия) не только на заключение мира, но и на его условия. Их должны были предварительно одобрить все Союзники. Россия же уведомила своих союзников о направленном Германии предложении заключить мир после того, как само предложение было сделано 38. Однако в сложившихся условиях это могло рассматриваться скорее как юридическая формальность. Английский посол Бьюкенен предлагал даже пересмотреть отраженную в союзном договоре позицию, сознавая, что Россия не в состоянии воевать. «По моему мнению, — телеграфировал он в Форин Офис, — нам остается только вернуть России ее слово и сказать ее народу, что, сознавая, насколько он истощен войной и дезорганизацией, неразрывно связанной с великой (февральской) революцией, мы предоставляем ему самому решить, захочет ли он купить мир на условиях, предложенных Германией, или будет продолжать воевать вместе с Союзниками, которые твердо намерены не складывать оружия, пока не будут обеспечены полные гарантии всеобщего мира» 39. Хотя в глубине души Бьюкенен все еще продолжал надеяться, что России удастся «продержаться... пока мы не разобьем Германию» 40.

Большевикам, однако, в первый месяц после захвата власти было не до союзнических переживаний. Они раздували пожар мировой революции, призывали пролетариев всех стран объединиться в борьбе против буржуазных правительств. Но революционная агитация за пределами России не срабатывала, и пожар никак не хотел разгораться. Приходилось искать другие пути выхода из войны. Большевики хоть и надеялись на распространение «пролетарской революции» на другие воюющие страны, портить отношения с их правительствами не хотели. Троцкий, насколько это было возможно в рамках его «революционного мировоззрения», пытался маневрировать в своей внешней политике. С немцами для него все было понятно. Им предложили немедленно заключить перемирие и обсудить условия мирного договора. Естественно, что такая постановка вопроса не находила понимания ни у Англии, ни у Франции. Предложение Бьюкенена так и осталось его частным мнением. К тому же у английского посла, также как и у его французского коллеги Ж. Нуланса, совершенно не сложились отношения с Троцким и руководством НКИД в целом. Троцкий не простил Бьюкенену бездоказательных публичных обвинений в том, что он приехал в Россию «с субсидией от германского посольства для низвержения Временного правительства» 41. Трудно сказать, насколько полно Троцкий был информирован о германских деньгах, которые получил Ленин и его партия. Все-таки большевиком Троцкий никогда не был и всю правду о германских деньгах он мог и не знать. В любом случае сам Троцкий к этим деньгам отношения не имел, и поэтому обвинения Бьюкенена воспринял болезненно. Встречаться с британским послом он отказался. С Нулансом вышла другая история. Троцкий встретился с ним, и после непродолжительной беседы понял, что «Клемансо окончательно склонился к режиму колючей проволоки» 42. С французской дипломатией в годы войны произошли большие перемены. Ведомство на Кэ д’Орсе постепенно перестало играть ключевую роль в выработке внешней политики Франции. В условиях поразившей страну тотальной шпиономании кадровые дипломаты во главе французских посольств все чаще замещались второсортными политиками, которые были плохими дипломатами, но могли твердо проводить «генеральную линию». К их числу принадлежал и Жозеф Нуланс, которого Ллойд Джордж считал «напыщенным, склонным к сентенциям, а не к тому чтобы приводить факты», человеком. «Он был не очевидец, — писал британский премьер, — а неумный и неглубокий сторонник одной из партий; он повторял сплетни и пересуды парижской крайне правой прессы об ужасах большевизма» 43. Однако именно такой человек вполне устраивал Клемансо, поскольку точно передавал его собственные взгляды.

Надо сказать, что в конце 1917 года, когда начинались разговоры о сепаратном мире, англичане и французы имели весьма поверхностное представление о том, что происходит в России. Основная информация поступала в Лондон и Париж через военные миссии и касалась она, главным образом, положения на фронте и перспектив военного сотрудничества. Политической информации по дипломатическим каналам приходило немного, да и та, что приходила, часто содержала непроверенные сообщения и откровенные сплетни. А вскоре и такой информации не стало. Бьюкенен в декабре 1917 года засобирался домой, в Лондон, а Нуланс вместе с послами ряда других стран, из-за опасений быть захваченным немцами, перебрался в феврале в Вологду, то есть, как язвил Ллойд Джордж, «находился в бегах» 44. Агенты большевиков в Лондоне также не могли служить источниками важной и проверенной информации. Чичерин и Литвинов занимались преимущественно антивоенной и революционной агитацией. Они могли похвастаться хорошими связями исключительно в рабочей среде. Из политиков контакты с представителями большевиков поддерживали разве что некоторые деятели лейбористов. Для Форин Офис ни Чичерин, ни Литвинов в то время никакой ценности не представляли. Утверждения советских биографов Чичерина о том, что последний «стал опасен» для британского правительства45, являются явным преувеличением. К нему, как и к Литвинову, относились скорее как к назойливым пропагандистам, вызывавшим раздражение. В августе 1917 года британцы с подачи Временного правительства на всякий случай арестовали Чичерина и держали его в тюрьме вплоть до высылки в Россию в начале января 1918 года.

Какие-то изменения в отношениях англичан с большевиками стали намечаться лишь в декабре 1917 года, и связаны они были отнюдь не с началом мирных переговоров в Бресте, а с жесткой позицией, занятой Троцким по отношению к британским дипломатам в России. В декабре Бьюкенен, ссылаясь на переутомление и болезненное состояние, засобирался домой. Наверное, можно понять уже немолодого посла, который оказался отрезан как от Англии, так и от своих годами выстраивавшихся связей в России. Бьюкенен плохо ориентировался в новой обстановке и чувствовал собственную бесполезность. Ему, конечно, претило вести переговоры с малообразованными «товарищами», совершенно далекими не только от дипломатического протокола, но и от обычного этикета. Однако когда он решил уехать, то с изумлением обнаружил, что его не выпустят из России до тех пор, пока англичане не освободят Чичерина. Бьюкенен запаниковал и стал советовать своему правительству немедленно отпустить заключенного. «В конце концов, — пришел к неутешительному выводу британский посол, — в доводах Троцкого есть некоторая доля истины: если мы претендуем на право арестовывать русских за мирную пропаганду в стране, желающей продолжать войну, то он имеет такое же право арестовывать британских подданных, ведущих пропаганду войны в стране, желающей мира. Более того, в его власти задерживать наших курьеров и даже помешать выехать нам самим, если мы будем отозваны» 46. Троцкий нагнал на многих дипломатов такого страху, что Бьюкенен решил, будто никаким дипломатическим иммунитетом в России он больше не обладает.

Еще раньше, во время ноябрьской конференции Союзников в Париже, Англия и Франция договорились, что каждая страна сама будет решать, как ей дальше вести дела с большевиками. Французы решили сохранить посла, но прервать всякие отношения с новой властью. Англичане, после месячного раздумья, выбрали иной путь. Сразу после наступления нового года они решили послать в Россию неофициальную миссию из нескольких человек во главе со своим бывшим консулом в Москве Робертом Локкартом. «Я получил весьма неясные инструкции, — вспоминал Локкарт. — Моя задача заключалась в том, чтобы завязать отношения. Я не был облечен никакими полномочиями. Если большевики предоставят мне необходимые дипломатические привилегии, мы сделаем такую же уступку в отношении Литвинова, которого большевики уже назначили советским посланником в Лондоне» 47. Последнее случилось 3 января, причем полностью в духе новой дипломатии. Сообщение о назначении Литвинова было передано по радио. Вряд ли большевики были совсем не в курсе того, как происходит назначение послов по общепринятому протоколу, но понимая, что согласие Сент-Джеймсского двора им получить все равно не удастся, они решили действовать явочным, революционным путем. Литвинов, узнавший о своем назначении из утренних английских газет, собственноручно подготовил об этом ноту, которую передал в Форин Офис 48. Ему сразу же дали понять, что встречаться с ним официально никто из министерства не будет, но выделили дипломата для связи. В Лондоне одновременно оказалось два российских представителя — старорежимный поверенный в делах Набоков и «посол революции» Литвинов. На тот момент англичан это вполне устраивало. Они не только получали информацию из разных источников, но и были уверены, что гарантировали себя от любого дальнейшего развития событий.

А вот французы наотрез отказались принять назначенного большевиками таким же образом «посла» Л. Б. Каменева. Тот уже прибыл в Лондон и собирался следовать дальше — в Париж, когда англичане получили категоричный ответ французов. Пришлось англичанам чуть ли не силой выдворять несостоявшегося посла назад, в Россию 49. Вряд ли такое решение пошло на пользу Франции. У нее в этот период прервались практически все связи с существующей в центре России властью. В Париже французы предпочли иметь дела с В. А. Маклаковым, назначенным послом еще Временным правительством, но так и не успевшим вручить верительные грамоты президенту Пуанкаре. Как бы ни были ненавистны Клемансо большевики, но Маклаков даже с формальной точки зрения не представлял никого. Если вспомнить еще и сбежавшего в Вологду Нуланса, то получается, что французы сами полностью отрезали себя от надежной информации из России. Англичане, конечно же, занимали в то время куда более прагматичную позицию.

Несколько отличным в первые месяцы после Октябрьского переворота было отношение большевиков к Соединенным Штатам. Возможно, это было связано с тем, что Троцкий долго жил в Америке и многое ему там нравилось. В идеологических воззваниях новой российской власти американскому империализму, конечно, доставалось ничуть не меньше, чем английскому, французскому или германскому. Но в своих практических шагах большевики стремились поддерживать максимально доброжелательные отношения с американцами, находившимися в России. Посол Д. Фрэнсис старался ни во что не вмешиваться и даже не пытался глубоко вникать в происходившие в России события. Большевики, безусловно, ценили это, и, со своей стороны, старались не создавать официальным представителям США дополнительных трудностей. Именно через американцев, через представителя американского Красного Креста полковника Р Роббинса, Троцкий в декабре 1917 года, накануне открытия мирных переговоров в Бресте, сделал самое необычное предложение западным Союзникам. «У нас есть сырье, — откровенничал Троцкий с американцем. — И оно крайне необходимо Германии. И это чрезвычайно важный вопрос и важнейший пункт переговоров. Если сделать так, чтобы сырье не попало к немцам, мы получаем в руки важнейший аргумент, возможно, решающий, который обеспечит победу. Поэтому я хочу, чтобы сырье им не досталось. Вы знаете, что положение на фронте трудное. Там хаос. Но если вы направите своих офицеров, американских офицеров, офицеров союзных стран, любых, кого вы сочтете нужным, я дам им все полномочия организовать эмбарго на поставку грузов в Германию по всей линии фронта» 50. Не очень понятно, что конкретно имел в виду Троцкий, но его послание было передано в Вашингтон, хотя ответа из Белого дома не последовало. Зато через несколько недель президент Вильсон озвучил свои знаменитые «Четырнадцать пунктов», в которых занял очень благожелательную позицию по отношению к России и ее новой власти.

Пока в западных столицах думали, как строить отношения с Советской Россией дальше и имеет ли это вообще смысл, в Брест-Литовске начались переговоры о сепаратном мире между большевиками и странами Четверного союза (Германия, Австро-Венгрия, Турция и Болгария). Первые мирные контакты между представителями большевиков и германской армией состоялись еще 26 ноября (н. ст.), когда трое уполномоченных новым Верховным Главнокомандующим прапорщиком Крыленко пересекли линию фронта и от имени советской власти предложили немцам заключить перемирие на всех фронтах и начать переговоры о мире. Германское командование быстро дало согласие, и уже на следующий день сообщило, что «Главнокомандующий немецким Восточным фронтом уполномочен немецким Верховным Главнокомандующим вести переговоры о заключении перемирия» 51. Воодушевленные первым успехом, Ленин и Троцкий тут же постарались использовать его с выгодой для дела всемирной революции. Пользуясь всеобщим вниманием к начинавшимся переговорам, они в очередной раз призвали народы и правительства воюющих держав к всеобщему миру. Сделано это было в лучших традициях ленинской дипломатии через очередное воззвание, в котором союзным правительствам давалось пять дней, чтобы «определить свое отношение к делу мирных переговоров». Большевики прекрасно понимали, что их «обращение» не будет воспринято всерьез никем из Союзников. Но Ленину и Троцкому это было неважно. «Правительство победоносной революции не нуждается в признании профессионалов капиталистической дипломатии», — сообщали они в своем воззвании. И тут же добавляли, ради чего все, собственно, и затевалось: «Мы спрашиваем народы: выражает ли реакционная дипломатия их мысли и стремления? Согласны ли народы позволить дипломатии упустить великую возможность мира, открытую Русской революцией?» 52 Народы, однако, молчали, как и их правительства. Во Франции методы и цели ленинской дипломатии вызывали полное отторжение, а в Англии стали задумываться над тем, как наладить канал связи с большевиками, а затем и вернуть новую российскую революционно-митинговую дипломатию в привычное, традиционное русло.

Между тем 2 декабря открылись германо-российские переговоры о перемирии, а военные действия на Восточном фронте были прекращены еще ранее, сразу же по достижении сторонами согласия о начале таких переговоров. Состав первой советской международной делегации стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее. Всего в делегацию входили 28 человек. Из них девять относились к техническому персоналу (переводчики, юристы, писарь и ординарцы), а остальных можно было разбить на три группы. Первую из них составляли шесть уполномоченных вести переговоры. Сюда входили большевики Иоффе, Каменев, Сокольников, Карахан и левые эсеры Биценко (единственная женщина на переговорах) и Масловский. Среди них непосредственно на переговорах говорили только двое первых. Остальные глубокомысленно молчали. Будущему заместителю наркоминдел и советскому полпреду Л. М. Карахану, считавшемуся секретарем российской делегации, было вообще не до переговоров. Он занимался в Бресте бизнесом, точнее говоря — валютной спекуляцией. Карахан продавал на местном рынке рубли (здесь за 100 рублей давали 350 марок), а затем продал полученную немецкую валюту в Петрограде, где в то время марка стоила восемь рублей 53. Но иногда офицерам из состава русской делегации хотелось, чтобы Иоффе и Каменев тоже замолчали. Хорошо говорить они умели только на митингах, а когда необходимо было вести речь по существу, постоянно путались и говорили глупости. Об этом довольно подробно написал подполковник российского Генерального штаба Д. Г. Фокке, сам бывший участником тех переговоров. Другую группу составляли рядовые члены делегации. В нее по большевистской разнарядке входили матрос, солдат, рабочий и крестьянин. Рабочий запомнился, главным образом, своим развязным поведением и периодическим хамством по отношению к германским офицерам. Но самой колоритной личностью в составе советской делегации был крестьянин Роман Сташков. По разным воспоминаниям, большевики, у которых в наспех составленной делегации отсутствовал крестьянин, подобрали его в Петрограде за несколько часов до отъезда, когда он шел на вокзал, чтобы уехать домой в Белгородскую область. Посулами и обещаниями мужика с лохматой бородой и в зипуне уговорили «представлять крестьян» в советской мирной делегации в Бресте. Там его почти не видели трезвым. Обычно он молчал и лишь за обедом интересовался у разливавших белое и красное вино немцев, «которое из них покрепче будет». Наконец, в последнюю группу входили девять военных и морских специалистов во главе с контр-адмиралом В. М. Альтфатером, внешне похожим на Николая II, из-за чего случались даже забавные конфузы, когда местный православный батюшка, например, решил, что в переговорах конспиративно участвует бывший император. Без военных специалистов «уполномоченные» были бы как слепые котята. С германской стороны все было проще. Среди переговорщиков были только военные Четверного союза, а руководил ими генерал-майор Гофман, бывший начальником штаба Восточного фронта. Обычно Гофман не перебивая выслушивал пламенные выступления Иоффе и Каменева, а затем вежливо просил их перейти к делу.

6 декабря перемирие было подписано. Оно вступало в силу 10 декабря и первоначально было рассчитано на 28 дней (до 7 января). Соглашение носило исключительно технический характер — войска оставались на тех позициях, где они к этому времени находились. Никакие политические или территориальные вопросы перемирием не регламентировались. Большевики пытались вступать с немцами в политические дискуссии, но им было сразу заявлено, что «это дело политиков», а немецкие военные «уполномочены говорить только о военных условиях перемирия» 54. Большевики, правда, в своих информационных сообщениях все равно подчеркивали, что немцы согласились вести переговоры на предъявленных им условиях, под которыми подразумевались мир без аннексий и контрибуций и право наций на самоопределение. С тех пор идеологический самопи-ар, рассчитанный на внутреннее потребление, стал неотъемлемой частью советской внешней политики, но тогда риторика большевиков была направлена прежде всего вовне. «Мы верим, — говорил Троцкий 7 декабря на заседании ВЦИК, — что окончательно будем договариваться с Карлом Либкнехтом, и тогда мы вместе с народами мира перекроим карту Европы» 55. Очень скоро, однако, в Петрограде поняли, что выдвинутые большевиками «условия» являлись для Германии пустым звуком. Равно как и обещание не перебрасывать крупные армейские соединения с Восточного фронта на Западный.

Мирные переговоры открылись в Брест-Литовске 22 декабря 1917 года. Советскую делегацию снова возглавлял А. А. Иоффе, делегации стран Четверного союза — германский статс-секретарь по иностранным делам Р. фон Кюльман и австрийский министр иностранных дел граф О. Чернин. Были в Бресте и представители Турции и Болгарии. Уже на первых заседаниях советская делегация убедилась, что от «мира без аннексий» немцы не оставили и следа. Уводить свои войска с оккупированных российских территорий они не собирались. Переговоры были близки к провалу, и Иоффе грозился покинуть Брест-Литовск. Однако успех на переговорах был необходим всем — большевикам, немцам, австрийцам. Хуже всех положение было у австрийцев — в Вене начинались голодные бунты, а в Будапеште — погромы германского консульства. Большевики уже потирали руки, а Иоффе доверительно делился с Черниным: «Я все-таки надеюсь, что нам удастся вызвать у вас революцию» 56. Мир очень нужен был и немцам, которые готовили масштабную наступательную операцию на Западном фронте. В середине декабря «переброска войск из Галиции и Буковины во Францию и Бельгию уже началась в широком масштабе», — вспоминал Людендорф 57. Германия не могла рисковать наступлением на Западе, оставляя Восточный фронт открытым. Это прекрасно понимали и немецкие генералы, и немецкие дипломаты. Но в их подходах была принципиальная разница. В то время как Кюльман готов был договариваться и идти на разумные компромиссы, германское Верховное командование, и прежде всего Людендорф, который незримо присутствовал на переговорах и постоянно вмешивался в них, категорически не собирались оставлять оккупированные российские земли (территории 18 губерний). Кроме чисто военных соображений (плацдарм для возможных операций против России в будущем), были и иные — Людендорф рассматривал эти земли как буфер, препятствующий проникновению «революционной заразы» в Германию. Кюльман готов был согласиться на плебисциты в Польше, Литве и Курляндии, но лишь после победного для немцев завершения войны на Западе и при условии сохранения в землях Балтии германских войск. Так немцы трактовали «право наций на самоопределение». Большевики тоже соглашались на плебисцит, но при своем контроле над территориями его проведения. «Фактически, — резюмировал Чернин, — обе стороны боятся террора противника, а между тем сами хотят применять его» 58. Видя тупиковость создавшейся ситуации, Чернин даже предупредил немцев, что Австрия самостоятельно начнет «сепаратные переговоры с русскими» 59.