Чтение онлайн

Лига Наций осталась в истории нереализованной мечтой человечества о всеобщем мире. Она должна была стать гарантом новой системы международных отношений, в основе которой лежал Версальский мирный договор. Однако державам, победившим в мировой войне, не удалось эффективно решить послевоенные проблемы. Они не смогли в полной мере преодолеть существовавшие между ними противоречия и наделали много ошибок. На Парижской мирной конференции они искренне стремились к компромиссу, но это стремление часто приводило к размыванию тех принципов, которые они сами желали закрепить в Уставе новой организации. Была надежда, что Лига Наций, начав работать, сама исправит многие ошибки, допущенные при ее создании. Но далеко не во всех случаях «родовые травмы» удалось излечить. Главным недостатком Лиги, несомненно, стало отсутствие в ее рядах сразу нескольких великих держав. Германия, Россия, США — без этих государств Лига Наций никак не могла претендовать на роль всеобщей мирной организации. У каждой из этих стран были разные причины, по которым они остались вне Лиги, и двери для них никогда не были плотно закрыты. Как в Лиге Наций не оказались Соединенные Штаты, много сделавшие для ее создания, было рассказано в этой главе. Еще две державы, Германия и Советская Россия, стали после войны изгоями мировой системы. В большевистской России, о которой пойдет речь в следующей главе, новую мирную организацию, чьи принципы в корне расходились с задачами ленинской внешней политики, предпочитали называть «группировкой ряда держав, именующих себя Лигой Наций» 198. В отличие от ленинской России, Веймарская Германия всегда стремилась стать членом Лиги, и ее подпись изначально стояла под Уставом этой организации. Несколько послевоенных лет в Европе прошли под знаком вопроса о присоединении Германии к Лиге Наций. Случилось это в 1925 году, и об этом будет рассказано дальше.

До сих пор в книге почти не шло речи о России, и у читателя могло сложиться впечатление, что она незаслуженно обойдена вниманием автора. Это не так. Дело в том, что в конце 1917 года Россия на долгие пять лет выпала из системы международных отношений. Накануне и во время Парижской мирной конференции о России много говорили, но никто толком не представлял, о чем именно он ведет речь. В головах американских и европейских политиков причудливо перемешались старая, дореволюционная Россия, отделившиеся от нее национальные окраины (за исключением Финляндии и Польши, в отношении которых проводилась четкая, самостоятельная политика), а также территории, подконтрольные большевикам или противостоявшим им многочисленным деятелям Белого движения. Даже всезнающий Черчилль недоуменно признавал, что «на всем протяжении России велась странная война... война флагов на карте», напоминавшая «борьбу теней в мрачном царстве Плутона» 1. А премьер-министр Ллойд Джордж, отвечая 16 апреля 1919 года на упреки членов палаты общин, обвинявших правительство в бездействии по отношению к России, признавал, что русский вопрос «является одной из наиболее сложных проблем, с которой когда-либо доводилось сталкиваться любому правительству. Главная трудность, — объяснял он палате, — состоит в том, что России как таковой не существует. Сибирь оторвана. (Отдельно) существует Дон, одна из богатейших провинций России, Кавказ, и есть еще некая власть, контролирующая центральную Россию, но нет такого органа, который мог бы сказать, что он де-факто является правительством всей России. Не затрагивая здесь вопрос о том, могли бы мы при определенных обстоятельствах признать правительство большевиков, мы не можем де-факто признать его Правительством России, потому что оно им не является, так же как и любое другое правительство мы не можем де-факто признать Правительством России. Перед нами огромная страна, погрузившаяся в полный хаос, неразбериху и анархию. Нет такой власти, которая охватывала бы всю страну. Границы (разных правительств) движутся вперед и назад. В какой-то день большая территория управляется одной властью, а уже на следующий — другой. Это — как извержение вулкана» 2. Не один только Ллойд Джордж — никто в Европе не знал, как поступить с Россией.

События в России стали стремительно выходить из-под контроля Союзников по Антанте вскоре после Октябрьского переворота 1917 года и захвата власти в Петрограде большевиками. С империей Романовых все было понятно. Ее связывали с союзниками различные договоры и взаимные обязательства. Царская Россия считалась надежным партнером. Европейцы хоть и недолюбливали самодержавие, но давно привыкли к нему и научились иметь с ним дело. Отречение царя и образование в России республики было восторженно встречено в либеральных кругах Европы и Америки, хотя положение на Восточном фронте сразу стало вызывать опасения. Некоторые историки посчитали даже, что при Временном правительстве Союзники перестали рассматривать Россию как великую державу 3. Возможно, в этом есть преувеличение, но новая власть оказалась неспособной взять армию под свой контроль. Революционная агитация в войсках привела к ослаблению русской армии и утрате многими ее частями боевого духа и элементарной дисциплины. Однако Временное правительство, по крайней мере, подтвердило все обязательства предыдущей власти. Главной задачей союзников по Антанте в эти месяцы стало сохранение участия России в войне. Пусть неполноценного, не слишком боеспособного, но участия. Восточный фронт должен был просто существовать, чтобы удерживать значительную часть германской и австро-венгерской армий.

Новые российские политики были мало известны на Западе. В Лондоне и Париже и до Февральской революции не всегда представляли, что происходит в России. Теперь же, после падения самодержавия, растерянность в европейских столицах усилилась. Западные политики, приезжавшие в Петроград для того, чтобы составить личное впечатление о происходившем, попадали под обаяние русской революции и часто, как например, французский министр вооружений Альбер Тома, окончательно теряли ориентиры. В этом не было ничего удивительного. Даже многоопытные послы держав Антанты, Бьюкенен и Палеолог, проработавшие в России не один год, по-разному оценивали ситуацию и делали ставки на разные силы. Палеолог поддерживал нового российского министра иностранных дел, кадета П.Н. Милюкова, тогда как Бьюкенен предпочитал работать с очень популярным в те дни социалистом и политическим демагогом А. Ф. Керенским, министром юстиции в первом составе Временного правительства, а также с лидерами Петроградского совета. Ход дальнейших событий показал ошибочность позиции английского посла. Вообще Бьюкенену часто и совершенно безосновательно приписывают магическое влияние на ход событий российской истории, представляя его чуть ли не «главным скрытым двигателем русской революции, который привел ее в движение» 4. Судя по тому, как часто и подробно оправдывался сам Бьюкенен, такая «версия» нравилась прежде всего ему самому. Человеку серому и нерешительному, ему, должно быть, льстило такое возвеличивание его более чем скромных способностей.

Впрочем, западных дипломатов можно было понять. Вместо искушенных царских чиновников им приходилось теперь общаться преимущественно с разношерстной публикой из распущенной Государственной думы. Политические самоназначенцы, привыкшие к безответственным витийствованиям с трибуны Таврического дворца, плохо представляли себе, как управлять свалившимся на них огромным государством, которое к тому же вело не на жизнь, а на смерть нескончаемую и всем надоевшую войну. Даже Милюков, считавший себя в правительстве «единственным министром, которому не пришлось учиться на лету и который сел на свое кресло в министерском кабинете на Дворцовой площади как полный хозяин своего дела» 5, был очень далек от привычного образа министра. Он по нескольку раз в день посещал заседания правительства, где участвовал в политических баталиях отнюдь не только на темы внешней политики, ежедневно заезжал в редакцию близкой ему «Речи», чтобы «сговориться о проведении нашей точки зрения». То есть фактически совмещал роли руководителя дипломатической службы и действующего политика, что было немыслимо для царских министров. Времени руководить российской дипломатией у него попросту не было, и посольство в Лондоне, например, не получило от Милюкова ни одного письма 6.

Послы союзных держав ежедневно обивали пороги российского министерства, рассчитывая узнать последние новости и услышать обнадеживающие заявления. Они их слышали, но исходили эти заявления от человека, никак не контролировавшего ситуацию. Сменивший Милюкова тридцатиоднолетний М. И. Терещенко, крупный наследственный промышленник, землевладелец и меценат, еще меньше подходил для занимаемой им должности. Будучи человеком образованным и широких либеральных взглядов, Терещенко слабо разбирался в хитросплетениях внешней политики и быстро попал под влияние собственного аппарата и послов Антанты. Терещенко поддерживал «войну до победного конца», но, в отличие от своего предшественника, предпочитал добавлять к этой формулировке ставшую популярной после циммервальдской конференции социалистов 1915 года фразу о «мире без аннексий и контрибуций». Запутавшемуся российскому обывателю становилось совсем непонятно, за что же тогда воевать?

Положение усугублялось проблемами, возникавшими у русской дипломатической службы за рубежом. Все началось еще в 1916 году, когда распалась успешно работавшая многие годы связка министра Сазонова с послами в Лондоне и Париже — А. К. Бенкендорфом и А. П. Извольским. В июле Николай II отправил в отставку Сазонова, назначив вместо него протеже императрицы Б. В. Штюрмера, который уже был к тому времени главой правительства. Недолгое руководство Штюрмера, почему-то считавшего Министерство иностранных дел «легким», Сазонов называл «анекдотическим» 7. Штюрмер действительно ничего не понимал в дипломатии, да к тому же считался германофилом. Это, конечно, не могло не сказаться на отношении к нему как Союзников, так и ведущих российских послов. Бьюкенен и Палеолог решили даже, что неожиданное появление Штюрмера на Певческом мосту «есть неизбежная прелюдия к выходу России из войны» 8. Российский посланник в Швеции А. В. Неклюдов назвал назначение Штюрмера «ударом, пришедшимся по самому союзу (Антанте. — И. Т)» 9. «Это — безумие», — так кратко прокомментировал выбор царя Бенкендорф 10. Посол даже жаловался П.Н. Милюкову, посетившему его в августе 1916 года, что после назначения Штюрмера министром англичане перестали доверять Бенкендорфу секретную информацию из-за боязни ее утечки противнику 11.

Напряжение военного времени и отсутствие успехов на фронтах сказались и на самом Александре Константиновиче. В конце года Бенкендорф умудрился поссориться со своим старым товарищем, французским послом в Лондоне Полем Камбоном, безосновательно обвинив последнего в том, что именно Франция хотела войны 12. Спустя несколько недель после этого Бенкендорф подхватил «испанку» и через пять дней, 29 декабря 1916 года умер. В Лондоне по поводу кончины многолетнего российского посла горевали гораздо больше, чем в Петрограде. В знак признания его заслуг англичане даже похоронили Бенкендорфа в крипте Вестминстерского собора. Мало кто из иностранцев удостаивался такой чести. Российское посольство в Лондоне временно принял советник К.Д. Набоков, переведенный в английскую столицу в 1915 году из Калькутты, где он служил генеральным консулом. В январе 1917 года Николай II назначил новым послом в Англии С. Д. Сазонова, и многие ожидали, что тот восстановит пошатнувшееся доверие в российско-английских отношениях, но бывший министр так и не успел вручить верительные грамоты королю Георгу V ни до Февральской революции, ни в мае, когда Временное правительство предприняло еще одну попытку отправить его в Лондон, и назначение не состоялось. Все тяготы и волнения смутного революционного лихолетья в полной мере достались Набокову, приходившемуся, кстати, дядей знаменитому русскому писателю.

В свою очередь, российский посол во Франции Извольский в августе 1916 года окончательно разругался со своим английским коллегой Френсисом Берти. Их отношения не сложились с первого знакомства в 1906 году, когда только что назначенный министром иностранных дел России Извольский посетил английское посольство в Париже, и продолжали ухудшаться все последующие годы. Теперь они дошли до крайности — два посла союзных держав перестали лично общаться, и все контакты между посольствами осуществлялись на уровне советников. В обстановке тотальной шпиономании, которая сложилась во Франции, местные газеты пробовали в конце 1916 года инспирировать кампанию против Извольского, обвиняя его в сочувствии Германии, что было, конечно, полной глупостью. В конце концов Извольскому все это надоело. После Февральской революции он фактически самоустранился от работы в посольстве и ждал замены. Сам он не подавал в отставку, главным образом по финансовым соображениям. В мае 1917 года Извольский был отправлен в отставку, и посольство принял советник М.М. Севастопуло, который и так руководил его деятельностью несколько последних месяцев. Каким бы опытным дипломатом ни был Севастопуло, отсутствие в Париже (как и в Лондоне) российского посла сильно понижало уровень дипломатического общения, часто сводя его к простым формальностям. Что же касается Извольского, то летом он перебрался в Биарриц, где замкнуто проживал с женой и дочерью. Извольский был талантливым и крайне амбициозным человеком. Унижение, испытанное им во время боснийского кризиса в 1909 году, надломило его и сделало заклятым врагом Германии и Австро-Венгрии. У Извольского практически не было друзей. В отставке он жил обособленно, изредка общаясь лишь с поселившимся неподалеку отставным послом в Испании И. А. Кудашевым, который приходился Извольскому свояком. Встретив как-то в Биаррице российского поверенного в Испании Ю. Я. Соловьева, Извольский мрачно заявил ему, что «все там будем» 13. Через два года его не стало. На похоронах Извольского выяснилось, что в конце жизни он стал лютеранином 14.

Начавшийся вслед за назначением Штюрмера министром иностранных дел разлад в российской дипломатической службе лишь усилился после Февральской революции. Россия фактически перестала проводить какую-нибудь внятную внешнюю политику. Министерство иностранных дел большей частью бездействовало, а если и решалось на какие-то шаги, то могло под влиянием внутренней «целесообразности» тут же отыграть назад. Заявления Милюкова могли быть сразу же опровергнуты Керенским. Да и собственную оценку Александр Федорович мог кардинально «скорректировать». В такой ситуации союзникам России оставалось лишь гадать, в какую сторону она может двинуться. Большую путаницу в умы Союзников и работу российских дипломатов вносило установившееся в России двоевластие Временного правительства и Петроградского совета. Деятели последнего развернули за рубежом бурную активность. Представители Совета приезжали в Англию, Францию и другие страны, где пытались проводить ревизии российских посольств, требовали организовывать себе встречи с европейскими лидерами, пробовали передавать свои сообщения на родину шифром через дипломатические каналы и т. д., то есть вели себя как представители параллельной власти. Попутно многие из них старались вести прямую революционную агитацию среди европейских солдат и рабочих.

Такая активность ставила западные правительства и российские посольства в двусмысленное положение. С одной стороны, страны Антанты, и прежде всего Англия, продолжали в большом объеме поставлять в Россию вооружения и боеприпасы, а с другой — разного рода революционеры агитировали за выход из войны, разлагали российскую армию, говорили о желательности сепаратного мира с Германией. От российских посольств требовали добиваться скорейшей переправки застрявших в Европе и Америке эмигрантов, которые, прибыв на родину, тут же включались в революционную и антивоенную агитацию. Не желая портить отношений с Советами, всю эту активность в той или иной степени поддерживало Временное правительство. Именно по его ходатайству, вынужденно поддержанном российским посольством в Лондоне, был освобожден арестованный английскими властями в канадском Галифаксе Лев Троцкий, будущий руководитель Октябрьского переворота и могильщик Временного правительства. Российский поверенный в Лондоне К. Д. Набоков, вопреки получаемым им из Петрограда инструкциям, не раз обращал внимание Ллойд Джорджа и Бальфура на то, чем подобные шаги чреваты, но английские власти, понимая всю несуразность и опасность происходившего, стремились не ссориться лишний раз с Временным правительством.