Чтение онлайн

Посольству России в Лондоне приходилось непросто. Англия в 1917 году превратилась в своего рода перевалочный пункт, через который в Петроград пытались попасть многие эмигранты, до этого проживавшие в других странах. Их принимали и отправляли дальше близкие к большевикам российские социал-демократы Г. В. Чичерин и М. М. Литвинов, будущие советские министры иностранных дел, в то время прочно обосновавшиеся в Лондоне. Набоков вынужден был обратить внимание Терещенко на порочную практику, написав министру, что «нужно принять меры к тому, чтобы остановить наплыв большевиков в Россию» 15. Но что мог сделать Терещенко, если Временное правительство проявляло по отношению к политическим эмигрантам удивительную щедрость. Оно переводило для обеспечения их деятельности крупные суммы денег, забывая при этом регулярно и вовремя финансировать нужды многих официальных зарубежных представительств.

Иногда отношение Временного правительства к работе своих загран-учреждений и вовсе не поддавалось здравому объяснению. Начавшаяся еще при Милюкове замена царских послов при Терещенко превратилась в настоящую чехарду. Изначально все послы и посланники Николая II, за исключением посла в США Ю. П. Бахметева, согласились служить Временному правительству. Сам Бахметев мотивировал свою отставку нежеланием служить правительству, которое не выполняет собственных обещаний, но, возможно, у его решения была и другая подоплека. В 1898 году, когда Бахметев был посланником в Софии, он под надуманным предлогом добился высылки из Болгарии читавшего лекции в местном Высшем училище профессора Милюкова и теперь имел все основания полагать, что ставший министром лидер кадетов припомнит ему ту историю. Так или иначе, но Бахметев стал единственным российским послом, покинувшим свой пост добровольно. Некоторых других начал менять сам Милюков. В ряде случаев это выглядело странно. Министерство, например, запросило у королевского двора Испании агреман на назначение А. А. Половцева новым послом вместо отправленного в отставку Кудашева. Агреман был получен, но через несколько недель российское министерство запросило согласие уже на другого человека — А. В. Неклюдова. Никаких извинений или объяснений того, что случилось с предыдущим кандидатом, от российского министерства не последовало 16.

Надо сказать, что при Милюкове подобные оплошности были все-таки исключением. Он пытался разумно проводить кадровые изменения. А вот при его преемнике началось нечто невообразимое. Терещенко превратил назначение послов в предмет каких-то странных манипуляций. Достаточно упомянуть, что за период с мая по октябрь российское посольство в Лондоне четыре раза испрашивало у Сент-Джеймсского двора агреман на нового посла. Третий кандидат, князь Трубецкой, на которого, как и на предыдущих, было получено согласие, просто передумал ехать в Лондон и попросил Терещенко отправить его в солнечный Рим. Тогда российский министр придумал ловкую рокировку. Посла в Италии, старейшего и заслуженного российского дипломата М. Н. Гирса, Терещенко решил перевести в Лондон, а на освободившееся место отправить привередливого князя. Тут уж не выдержали англичане. «Три раза Временное правительство испрашивало согласия короля на назначение посла, — возмутился постоянный заместитель главы Форин Офис Чарльз Хардинг в разговоре с Набоковым. — Трижды это согласие было дано. Но лица, назначенные на посольский пост, не появлялись в Лондоне, причем ваше правительство ни разу не дало себе труда представить извинения или, по меньшей мере, объяснения по поводу того, что их кандидатам не заблагорассудилось приехать... Поэтому прежде, нежели мы дадим согласие на назначение Гирса, следует представить удовлетворительное объяснение причин, помешавших приезду последнего кандидата — князя Трубецкого» 17. Никаких объяснений, однако, не потребовалось. Через несколько дней Временное правительство пало, и вопрос с назначением посла отпал сам собой.

Небольшое историческое отступление понадобилось для того, чтобы показать, что серьезные проблемы в отношениях России с Союзниками появились задолго до большевиков, еще при Николае II, и продолжали нарастать при Временном правительстве. После Октябрьского переворота началась новая эпоха в истории российской дипломатии. Терещенко вместе с другими министрами Временного правительства был арестован, а новым министром (теперь они стали называться «народными комиссарами») стал Л. Д. Троцкий. Изначально он представлял свою задачу простой и заявлял, что согласился на руководство НКИД, чтобы просто немного отдохнуть после тяжелой работы по подготовке переворота. (Революцией события октября 1917 года стали называться позже. А тогда, по горячим следам, Троцкий и другие большевики прямо называли случившееся «переворотом».) Предстоящую работу Троцкий вначале представлял себе лихим кавалерийским наскоком на традиционную дипломатию. «Какая такая у нас будет дипломатическая работа? — приписывают Троцкому слова, сказанные сразу после назначения народным комиссаром иностранных дел. — Вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку». Ленин в те дни тоже недоумевал: «Какие у нас теперь будут иностранные дела?» 18 В этой связи несколько комично выглядит придуманное советской пропагандой определение «дипломат ленинской школы», которое позже прикрепилось ко многим руководящим сотрудникам НКИД.

Большевики действительно не утруждали себя разработкой внешнеполитических задач и целей на случай своего прихода к власти. Они свято верили в мировую революцию, которая сметет все буржуазные государства с их границами, противоречиями и старой дипломатией. «Только слепой не может видеть того брожения, которым охвачены массы в Германии и на Западе, — говорил Ленин на заседании ВЦИК 17 ноября. — Мы верим в революцию на Западе, мы знаем, что она неизбежна» 19. Что должно наступить после, большевики толком не знали и вели по вопросам будущего мироустройства бесконечные дискуссии. Но в любом случае им представлялось, что отношения между буржуазными государствами будут заменены на отношения между классами. Этим во многом и объясняется та легкость, с которой Ленин и его соратники готовы были пожертвовать национальными интересами и территориями России. Для них подобных «буржуазных пережитков» в то время не существовало. «Если бы мы должны были погибнуть для победы германской революции, — рассуждал Ленин в дни брестских переговоров с Германией о мире, — мы были бы обязаны это сделать. Германская революция неизмеримо важнее нашей» 20. В одной из статей, написанных еще во время мировой войны, Ленин утверждал, что «Соединенные Штаты мира (а не Европы) являются той государственной формой объединения и свободы наций, которую мы связываем с социализмом, — пока полная победа коммунизма не приведет к окончательному исчезновению всякого, в том числе и демократического, государства». И делал вывод: «Политической формой общества, в котором побеждает пролетариат, свергая буржуазию, будет демократическая республика, все более централизующая силы пролетариата данной нации или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму» 21.

Троцкий, как и многие другие соратники Ленина, в целом был с этим согласен. «Либо русская революция приведет к движению в Европе, либо уцелевшие могущественные страны Запада раздавят нас», — провозгласил сразу после переворота без пяти минут наркоминдел на II съезде Советов 22. Основные споры у большевиков в тот период велись о том, как распространить «пролетарскую революцию» на другие воюющие страны Европы и превратить ее в мировую. Первый руководитель большевистской дипломатии считал, что для этого достаточно будет немедленно провозгласить справедливый мир «без аннексий и контрибуций» и опубликовать секретные договоры Антанты. После этого он и собирался «прикрыть лавочку». Революция, однако, никак не хотела распространяться за пределы России, несмотря на отчаянные усилия большевистских агентов в Англии и Скандинавии, а также их единомышленников в Германии. Вместо этого события стали развиваться так, что Троцкому пришлось вникать в дипломатические нюансы и серьезнее отнестись к деятельности НКИД. Правда, в самом здании у Певческого моста он не показывался, предпочитая руководить внешними сношениями нового режима из «штаба революции» в Смольном. Здесь, еще до образования Наркоминдела, Лениным был написан «Декрет о мире». Надо сказать, что «декретами» обычно называли временные правовые акты, призванные играть роль законов. В этом своем значении «Декрет о мире», обращенный вовне, выглядел по крайней мере странно.

Этот короткий документ стал первой внешнеполитической программой большевиков. Текст «декрета» не оставлял сомнений в том, что его главной задачей было пробуждение «революционного сознания» у рабочих основных воюющих держав, стремление превратить «мировую империалистическую» войну в «мировую гражданскую». «Декрет» был даже обращен, прежде всего, не к воюющим государствам и их правительствам, а ко «всем воюющим народам», которым предлагалось «немедленно» заключить мир, не дожидаясь «окончательного утверждения всех условий такого мира полномочными собраниями народных представителей всех стран и всех наций». И чтобы ни у кого не оставалось сомнений в истинной направленности «декрета», его последняя фраза открыто призывала «сознательных рабочих» Англии, Франции и Германии помочь большевикам «успешно довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплоатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплоатации». Написанный корявым и трудночитаемым, характерным ленинским языком «декрет» заодно «отменял» и «тайную дипломатию» (а другой тогда не существовало) и выражал «твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом, приступая немедленно к полному опубликованию тайных договоров». (Это, правда, не помешало большевиками требовать для своих агентов, в частности Литвинова в Англии, права пользоваться шифрами и дипломатическими курьерами для связи с Петроградом 23.) С этим сопроводительным «декретом» в кармане главный дипломат по-настоящему «ленинской школы» и приступил к совершенно незнакомой для себя деятельности.

В первые дни своего пребывания на посту наркоминдела Троцкий с удивлением обнаружил, что его главным партнером по переговорам стала, как он шутил, «башня Эйфеля» 24, где размещалось вещавшее на разные страны Европы французское радио. Передав в эфир «Декрет о мире», большевики попытались обратиться к народам через головы их правительств. Сразу после переворота большевики еще не думали о сепаратном мире с Германией. Была надежда, что их примеру последуют все народы воевавших стран. «Но петроградский беспроволочный телеграф, — иронизировал Черчилль, — напрасно бороздил эфир волнами. Крокодилы внимательно слушали, дожидаясь ответа, но ответом им было молчание» 25. Большинство российских дипломатов и иностранных государств игнорировали большевистское правительство. Все выжидали — сразу после переворота было широко распространено убеждение, что большевики не продержатся долго у власти. Из служащих российского МИДа, работавших на Певческом мосту, лишь несколько человек (по разным данным, от двух до семи) согласились сотрудничать с новой властью. Основной причиной бойкота большевистской власти русскими дипломатами, как в министерстве, так и в зарубежных представительствах, было неприятие сепаратного мира и выхода России из войны, о чем новая власть сразу же громогласно объявила. Российский МИД, в том что касалось его служащих и их взглядов на войну, продолжал оставаться безраздельно «сазоновским», несмотря на то что после его ухода сменились четыре министра. «Мы, чиновники дипломатического ведомства, — писал Г. Н. Михайловский, — выступали против большевиков не потому, что они узурпировали власть... а потому, что политика сепаратного мира с Германией нами трактовалась как измена интересам России» 26. Большевики вынуждены были распустить весь штат министерства, предварительно забрав у несогласных ключи от архивов, шифровальные коды и т. д. и выставив перед зданием собственную охрану. На двери министерства они вывесили объявление, уведомлявшее бывших сотрудников об отказе от их услуг. Как ни странно, Народный комиссариат иностранных дел был очень быстро укомплектован новыми кадрами. Уже в конце декабря в НКИД работали 126 человек 27. Правда, никакого опыта дипломатической работы у них не было. «Мы уступали наши места, — вспоминал те дни российский дипломат Г. Н. Михайловский, — невежественным и недобросовестным элементам как не из нашей, так потом и из нашей среды» 28.

С зарубежными представительствами России ситуация выглядела иначе. Первоначально Троцкий отправил во все российские посольства и миссии телеграмму с предложением их руководителям продолжить службу при новой власти. Революционных матросов и рабочих, готовых захватить российские посольства, за границей не было, и заменить прежних дипломатов было некем, хотя в телеграмме и содержалось предписание главам дипломатических представительств передать свои полномочия готовым к сотрудничеству с новой властью низшим чинам посольств и миссий 29. По утверждению Набокова, Троцкий даже обозначил сумму жалования, на которую могли рассчитывать главы представительств, согласись они работать на большевиков 30. Один лишь поверенный в Португалии барон фон Унгерн-Штернберг дал Троцкому положительный ответ. Все остальные проигнорировали его запрос, а Португалия скоро выслала незадачливого барона. Троцкий очень быстро «отомстил» дипломатам Временного правительства, уволив 9 декабря 28 российских послов, посланников, поверенных в делах, советников и консулов 31. Текст этого документа, несмотря на его грозный тон, вызвал у российских дипломатов скорее усмешку. Он говорил о крайне низкой осведомленности наркома в дипломатических делах. Так, Троцкий «уволил» посла в США Г. П. Бахметева (его имя одни произносили как Юрий, другие — как Георгий), хотя Георгий Петрович подал в отставку сразу после Февральской революции сам, а на его место Временное правительство тогда же назначило другого Бахметева — Бориса Александровича. В отставке находился и «уволенный» Троцким посол А. В. Неклюдов. В любом случае акт увольнения российских дипломатов за рубежом в то время имел лишь символическое значение и остался по сути дела незамечен в странах их аккредитации.

Зарубежные государства не спешили признавать новую власть в России. Хотя были и исключения. К ним, как ни странно, относилась Англия. Нет, официально британцы еще долго не признавали правительство большевиков. Но фактически в Лондоне параллельно функционировали две миссии — старая во главе с К.Д. Набоковым и новая, возглавляемая М.М. Литвиновым, который, по меткому определению Набокова, «входил к англичанам с заднего крыльца» 32. Конечно, британцам, как и другим Союзникам, претило общаться с большевиками, заявлявшими о готовности начать с Германией сепаратные переговоры о мире. Но они предпочитали действовать прагматично. Рассуждали британцы следующим образом: «Россия перестала воевать, перестала быть нашей союзницей. В России находятся полтора миллиона военнопленных — немцев и австрийцев. Россия располагает колоссальными боевыми запасами, полученными ею от нас. Нам следует поэтому приложить все усилия к тому, чтобы удержать правительство Ленина от передачи этого огромного числа боеспособных неприятельских солдат и боевого материала — Германии. Для достижения этой цели все средства хороши» 33. Англичанам было от чего нервничать. Тем более что немцы, в отличие от союзников России по Антанте, сразу же проявили интерес к предложению большевиков о мире. Берлин и Вена, вспоминал Троцкий, «колебались между враждой к революции и надеждой на выгодный мир» 34.

Придя к власти, большевики очень быстро убедились, что в мире почти нет желающих полноценно общаться с ними. Немцы ценили усилия большевиков по разложению российской армии, но не без оснований опасались, что «революционная зараза» распространится и на Германию. Англичане и французы, наоборот, не боялись слабой и неэффективной большевистской агитации в своих странах (хотя англичан она очень раздражала), но не могли спокойно смотреть на гибель Восточного фронта. Играя на этих противоречиях, Троцкий пытался извлечь для большевиков хоть какую-то выгоду. Дипломатом он, конечно, был никудышным, а вот политиком — отменным. Прежде всего партии Ленина нужен был мир. Русская армия устала воевать, и антивоенная агитация большевиков падала на благодатную почву. Но армия продолжала занимать свои позиции в траншеях, и уже одним этим удерживала на Восточном фронте значительные германские силы. Не удивительно поэтому, что немцы первыми и очень быстро откликнулись на призывы большевиков к миру. К концу 1917 года Германия поняла, что ситуация резко изменилась и, как вспоминал Людендорф, «соотношение сил складывалось для нас так благоприятно, как никогда» 35. Немцы впервые за все время войны реально могли получить возможность полностью сосредоточиться на Западном фронте, забыв про фронт Восточный, поэтому заключение сепаратного мира с Россией представлялось им таким же важным, как и большевикам.