Чтение онлайн

Самым близким советником Вильсона по вопросам международной (и не только) политики являлся полковник Эдуард Хауз. «М-р Хауз — все равно, что я сам, — ответил как-то президент на вопрос о роли полковника. — Он — мое самостоятельное воплощение. Его мысли и мои — одни и те же» 30. Вильсон познакомился с Хаузом в 1911 году, когда был еще губернатором Нью-Джерси. С первого дня знакомства, как вспоминал в 1916 году Хауз, «мы обнаружили по отношению друг к другу такую полную симпатию... что скоро научились понимать без всяких слов, о чем думает другой» 31. Они действительно придерживались очень похожих взглядов на жизнь и политику, но кроме этого Хауз по своему характеру идеально подходил в качестве советника эгоистичному и самовлюбленному президенту. Полковник всегда умел внушить, что высказанная им мысль или данный совет принадлежали самому Вильсону, а вовсе не Хаузу, который лишь соглашался с мнением своего начальника. К тому же Хауз умел беззастенчиво льстить, постоянно называя Вильсона «величайшим миротворцем» в истории. Хауз никогда не говорил об ошибках президента и даже откровенные промахи и провалы последнего всегда называл «триумфом» вильсоновской политики. Это очень нравилось президенту, которого подкупали преданность и лесть Хауза. Отправляя его накануне конференции в качестве своего полномочного представителя в Европу, Вильсон наделил Хауза, не имевшего никакого официального поста в администрации, практически неограниченными полномочиями. Полковник был представлен письмом президента в качестве «специального представителя правительства Соединенных Штатов в Европе» 32. Госсекретарь Лансинг о таком мог только мечтать. Иногда, правда, излишнее доверие Вильсона к Хаузу приводило к конфузам. Британский дипломат Гарольд Николсон вспоминал, что во время совещаний Союзников накануне перемирия они приняли «Четырнадцать пунктов» Вильсона в трактовке, данной Хаузом, что привело в дальнейшем к разночтениям и недопониманию на самой конференции 33. Впрочем, Хауз и из этого положения нашел нужный выход, привычно сообщив Вильсону, что его предложения с восторгом приняты всеми сторонами.

В Европу Вильсон прибыл как триумфатор, но очень быстро убедился, что он не один такой. На роль главного героя претендовал еще и премьер-министр Франции Жорж Клемансо. Он был на пятнадцать лет старше Вильсона, и в свои семьдесят восемь являл собой образец практической смекалки и неуемной энергии. Клемансо, врач по образованию, занялся политикой еще во времена Второй империи, сразу определив свое место на левом фланге общественной мысли. В молодости он четыре года прожил в Америке, где окончательно сложились его демократические убеждения. Знакомство с родиной президента Вильсона, однако, привело Клемансо к неожиданным выводам. Ему приписывают фразу о том, что «Америка — единственная страна, перешедшая напрямую от варварства к упадку, минуя стадию цивилизации». Клемансо прожил большую и богатую событиями жизнь в политике. Он был избран мэром Монмартра еще в 1870 году, а на следующий год уже представлял Париж в Национальном собрании. Во Франции за бескомпромиссность и напористость Клемансо прозвали Тигром. Он всегда был очень популярен в массах, но больших успехов в политике смог достичь лишь в шестьдесят пять лет, когда в 1906 году впервые стал премьер-министром страны. Накануне мировой войны Клемансо оказался в тени, постоянно конфликтуя с президентом Пуанкаре. Впрочем, неуживчивость и конфликтность всегда отличали Клемансо, бывшего к тому же очень острым на язык. За свою длинную политическую жизнь он умудрился разругаться со многими коллегами и не раз дрался на дуэлях. Ллойд Джордж как-то сказал, что Клемансо «любит Францию, но ненавидит французов», имея в виду, что Тигр «оскорбил каждого известного политика во Франции, но не помирился ни с кем из них» 34. Правда, когда дело доходило до судеб его родины, Клемансо отбрасывал все личные мотивы и готов был сотрудничать с любым из недавних оппонентов.

Клемансо обладал хорошим вкусом и любил окружать себя изящными вещами. Его огромный рабочий стол, выполненный в стиле Людовика XVI, всегда был завален книгами, среди которых встречались очень редкие издания, на стенах кабинета висели старые гравюры, а по углам стояли старинные китайские и античные вазы. Клемансо слыл большим ценителем искусств и знатоком классической литературы. Его друзьями были Клод Моне и Эмиль Золя. В своем кабинете Клемансо не раз проводил бессонные ночи, много читая и попутно размышляя о самых неотложных текущих вопросах. Спешить ему было некуда — дома его никто не ждал. Когда-то давно Клемансо привез во Францию жену-американку, но по прошествии нескольких лет они стали жить раздельно, хотя долго не разводились. Когда в 1922 году жена Клемансо умерла, он воспринял это как смерть совершенно постороннего человека, несмотря на то что у них были общие дети. Его гораздо больше огорчила смерть любимого скотч-терьера, случившаяся годом позже. Но и в этом случае Клемансо горевал не очень долго. Уже на следующий день он попросил посла Англии графа Дерби привезти ему из Шотландии нового 35. Клемансо, в отличие от президента Вильсона, не строил иллюзий в политике, а оставался в ней абсолютным прагматиком. «Его политические взгляды были схожи со взглядами Бисмарка, — писал о Клемансо один из английских экспертов на конференции, знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс, имевший много возможностей наблюдать Тигра с близкого расстояния. — У него была одна любовь — Франция, и одно разочарование — человечество, включая всех французов, и не в последнюю очередь собственных коллег. Его принципы мира можно выразить просто. Прежде всего, он был абсолютно убежден в том, что с точки зрения психологии Германия понимает только и ничего другого, кроме силы... Поэтому с немцем нельзя вести переговоры и пытаться умиротворить его, ему можно только диктовать. В любом другом случае он не станет тебя уважать» 36. Таков был этот человек, не умевший ладить с окружавшими его людьми, но безмерно гордившийся величием своей родины, ее историей и культурой. Когда Вильсон в лучах славы прибыл в Европу, он с удивлением обнаружил, что один полновластный триумфатор в Париже уже есть. Французы называли теперь главу своего правительства не иначе, как «отец победы» (Pere la Victoire).

Свои первые политические баталии с Союзниками Жорж Клемансо выиграл еще до открытия мирной конференции. Он добился, чтобы конференция прошла в Париже, чтобы ее основным языком считался французский и чтобы именно он председательствовал на пленарных заседаниях, где собирались все участники. По всем этим вопросам были различные мнения. Предлагалось, например, собраться в Вашингтоне, Лондоне или нейтральной Швейцарии. Особенно настойчиво против Парижа выступал Ллойд Джордж. Он считал, что после четырех лет войны и тревог атмосфера французской столицы «не будет способствовать тому спокойствию и беспристрастности, которые так необходимы для устойчивого соглашения по ряду в высшей степени спорных вопросов» 37. Поэтому англичане настаивали на Женеве. Вильсон изначально отдавал предпочтение Лозанне. Но Клемансо сумел его переубедить, и президент согласился на Париж. Британскому премьеру пришлось уступить. Позже англичане жаловались, что «выбор Парижа оказался одной из наиболее злосчастных наших неудач» 38. Американцы также быстро поняли, что промахнулись с выбором. «Мы были стеснены, — писал Чарльз Сеймур, — обстановкой Парижа, где виновность немцев в войне была принята априори. Каждый боялся, что его сочтут германофилом» 39. Парижская атмосфера действовала угнетающе даже на Вильсона, никак не ожидавшего в свой адрес столько критики местных газет. Зато Клемансо чувствовал себя прекрасно в атмосфере полной поддержки любимого города.

Еще одним сложным вопросом, предварявшим саму конференцию, был выбор ее официального языка. Клемансо, как писал он сам, «изо всех сил боролся за права французского языка» 40. Добиться своего в этом вопросе ему также было непросто. Именно в это время французский язык стал терять статус главного языка дипломатического общения. В мире все больше использовался для этих целей английский. К тому же многие лидеры Союзников французский или не знали (Ллойд Джордж), или знали очень плохо (Вильсон, Хауз), тогда как Клемансо свободно владел английским. Поэтому англичане и американцы предлагали сделать свой язык основным. Но и в этом вопросе Тигр добился успеха. Ему помогло, конечно, то, что многие политики из разных стран (чех Масарик, грек Венизелос, поляк Дмовский, серб Веснич и другие) не могли говорить на английском, но знали французский 41. В конечном итоге язык Дюма и Бальзака был признан основным на конференции, а английский стал считаться официальным вторым. Впрочем, когда лидеры Союзников оставались втроем, они, конечно, переходили на английский.

Клемансо добился и своего председательства на конференции. Роль председательствующего не давала никаких дополнительных преимуществ, но была почетна, и Клемансо считал, что только французский премьер должен был вести конференцию в Париже. Предполагалось, что это воодушевит французов, заслуживших своей борьбой и тяжелыми потерями право быть лидерами. Но в роли естественного лидера видел себя и президент Вильсон. «Главный миротворец» не сомневался, что именно он будет председательствовать на мирной конференции. Интересно, что вначале Клемансо вообще не хотел, чтобы Вильсон приезжал в Париж. Он боялся, что если Америку будет представлять глава государства, то и от Франции потребуется участие Пуанкаре, с которым у Клемансо были очень натянутые отношения. Тигр даже написал Ллойд Джорджу, что считает присутствие Вильсона на конференции «нежелательным и невозможным. Как глава государства, — поделился Клемансо своими опасениями с британским премьером, — Вильсон находится в несколько ином положении, чем мы. Мне кажется невозможным допустить участие в конференции только одного, а не всех глав государств» 42. Но затем Клемансо нашел выход — он посчитал, что Вильсон участвует в конференции в качестве главы своего правительства. Тигр мог, наконец, расслабиться. Все предварительные вопросы он решил с пользой для себя и Франции. Теперь можно было смело руководить работой конференции, а заодно пустить по Парижу свою очередную шутку. Наш премьер-министр, повторяли его слова парижане, восседает «между Иисусом Христом, с одной стороны, и Наполеоном Бонапартом, с другой» 43. Хотя Наполеоном в этом триумвирате правильнее было бы считать самого Клемансо.

Самым молодым участником «мирного триумвирата» в Париже являлся британский премьер Дэвид Ллойд Джордж, которому накануне открытия конференции исполнилось пятьдесят шесть лет. Отец Дэвида умер, когда будущему премьеру был всего год, и его вырастил и воспитал брат матери, сапожник из небольшого городка Лланистумдви на севере Уэльса. Семья совсем не бедствовала, и дядя мог позволить себе держать учеников и подмастерьев. Однако об Оксфорде и Кембридже юному Дэвиду мечтать, конечно же, не приходилось, и классическим образованием Ллойд Джордж похвастаться не мог. Ему пришлось самостоятельно готовиться, чтобы сдать экзамен и получить квалификацию адвоката. Дядя Ллойд (фамилия отца Дэвида была Джордж, и дядину он взял как вторую) как мог помогал племяннику и всегда был для него большим авторитетом. Именно дядя воспитал Ллойд Джорджа в либеральном духе и подтолкнул молодого провинциального юриста к занятию политикой. В 1890 году Ллойд Джордж был впервые избран в палату общин от либеральной партии в родном округе Карнарвон. Молодой валлиец сразу обосновался на левом фланге либеральной партии и по причине своих радикальных взглядов быстро стал одним из самых популярных политиков в стране. В 1905 году он впервые вошел в состав правительства Великобритании, став министром торговли в кабинете Кэмпбелл-Баннермана, а затем много лет занимал пост канцлера казначейства (министра финансов) в кабинете Асквита. С началом мировой войны пути Асквита и Ллойд Джорджа стали постепенно расходиться, пока разрыв не стал окончательным. В декабре 1916 года Ллойд Джордж спровоцировал кризис либерального правительства, в результате которого Асквит ушел в отставку, а валлиец занял его место.

У себя на родине Ллойд Джордж обладал не меньшей харизмой, чем Вильсон в Америке, а Клемансо во Франции. Как и другим членам «мирного триумвирата», ему было не занимать властных амбиций, но он вынужден был постоянно иметь в виду то, что представлял в правительстве партию меньшинства, а значит — мог в любой момент лишиться полномочий. Хотя, надо сказать, это не особенно его удручало. В отличие от уверенного в собственной непогрешимости идеалиста Вильсона и шедшего при необходимости напролом прагматика Клемансо, Ллойд Джордж всегда умел искусно маневрировать в политике. Ему не раз приходилось плести интриги и менять соратников, оказываться в центре разных скандалов и расследований, но он всегда умудрялся выходить из сложных конфликтных ситуаций с минимальными потерями для своего политического имиджа. Ллойд Джорджа многие обвиняли в популизме, считалось, что его словам нельзя верить, но даже недруги валлийца признавали за ним большие организаторские способности. Особенно остро критиковали Ллойд Джорджа те его бывшие соратники по либеральной партии, которые остались верны смещенному им с поста премьера Асквиту. Асквит, Грей и многие другие лидеры либералов так и не простили Ллойд Джорджу его «предательства». Сам он, очевидно, больно переживал разлад с бывшими товарищами, поскольку во всех мемуарах уделял много места объяснению мотивов своих действий, повлекших раскол среди либералов, и не раз пытался восстановить добрые отношения. Из прежних соратников лишь Черчилль, которого многие называли другом Ллойд Джорджа, сумел сохранить с ним нормальные отношения, хотя оба они в свою бытность в либеральной партии не раз отчаянно интриговали друг против друга.

Теперь всем этим способностям британского премьера предстояло проявиться на мирной конференции. Там, где Вильсон обычно апеллировал к высокой морали, а Клемансо расталкивал других, идя прямо к цели, от Ллойд Джорджа вполне можно было ожидать многоходовых комбинаций. В каком-то смысле ему было труднее, а в чем-то легче, чем его главным партнерам на конференции. Он не мог, как они, единолично принимать решения без учета мнений других представителей Британской империи. Но он мог добиваться нужных ему результатов, используя самостоятельность доминионов и различные взгляды членов своей делегации. Правда, незадолго до открытия конференции Ллойд Джордж столкнулся с неожиданной трудностью. Против него ополчился старый знакомый, владелец крупнейшей в Англии газетной империи лорд Нортклифф. Стараниями именно империи Нортклиффа был поднят и раздут в конце 1916 года тот политический кризис, в результате которого валлиец пришел к власти. Теперь Нортклифф рассчитывал на ответную услугу и желал получить место в составе официальной британской делегации. Ллойд Джордж не хотел, да и не мог включить в делегацию Нортклиффа, и было очевидно, что тональность многих ведущих газет Британии резко изменится, а The Times и The Daily Mail не простят англичанам ни одной ошибки, допущенной в ходе конференции. Так оно и случилось. Нортклифф, вспоминал Ллойд Джордж, «стал закоренелым и непримиримым врагом правительства», а его газеты постоянно критиковали английскую позицию «за чрезмерную снисходительность к Германии» 44. Чтобы как-то минимизировать потери от такого противостояния, Ллойд Джордж назначил своего старого приятеля лорда Ридделла, тоже газетного магната, хотя и гораздо меньшего калибра, руководителем пресс-службы делегации, призванным отвечать за связь с британской прессой. Нортклифф обещал оказывать Ридделлу всяческое содействие в работе, но на деле все обернулось не так.

Корреспонденты принадлежавших Нортклиффу газет перестали посещать многие пресс-конференции, организуемые британской делегацией, а свою основную информацию стали черпать от французов. Это наносило существенный удар по английской позиции, прежде всего в отношении Германии. Но не только. 30 января парижское издание The Daily Mail опубликовало статью, в которой утверждалось, что британская делегация всячески «расшаркивается» перед Вильсоном в вопросе колоний, и это вызывает возмущение доминионов, опасающихся, что такая позиция приведет в будущем к распаду Британской империи. Грянул скандал. Вильсон протестовал, главы британских доминионов и члены правительства, на мнение которых ссылался автор статьи, утверждали, что их слова были грубо искажены. Ллойд Джордж был взбешен и не сомневался, что за публикацией стоит Нортклифф 45. В дальнейшем подобные публикации стали привычным делом. Издания Нортклиффа, действуя в унисон с французской прессой, открыто обвиняли Ллойд Джорджа в прогерманской позиции. «Они приклеили мне ярлык, — бушевал британский премьер. — Я хочу сделать ответные шаги. Я обязательно заявлю публично, что я думаю о Нортклиффе. Его шаги продиктованы тщеславием и злобой. Он хотел участвовать в конференции, но не получил места. Никто не обращает на него внимания и не спрашивает каких-либо советов» 46. Все это сильно осложняло работу британской делегации. Не только критикой ее позиции по тем или иным вопросам, но и постоянными попытками вбить клин в и без того непростые отношения англичан с французами и, в меньшей степени, с американцами.

Отношения между тремя главными миротворцами на конференции действительно часто балансировали на грани конфронтации друг с другом. Вильсону, Клемансо и Ллойд Джорджу постоянно приходилось брать себя в руки, чтобы не высказать в лицо партнерам все, что накипело у каждого из них. Лишь близкие люди могли видеть, до какой степени временами доходило взаимное неприятие трех лидеров. «Приехал президент Вильсон, — записала 14 марта в дневнике помощница и будущая жена Ллойд Джорджа Френсис Стивенсон после возвращения президента из поездки домой, где он безуспешно пытался согласовать с Сенатом текст подготовленного Устава Лиги Наций. — Д(эвид) говорит, что Президент не может ни о чем думать и обсуждать что-либо, кроме своей Лиги Наций... Боюсь, что после возвращения Президента вся работа замедлится. Он стал раздражать Д(эвида) самими разговорами о вопросах, которые давно были согласованы, как будто они все еще открыты для обсуждений и как будто он собирается вернуться к ним снова. Я рада, что он стал раздражать Д(эвида), поскольку тот был слишком склонен соглашаться и поддерживать (Президента) до его отъезда. Я не думаю, что они продвинутся вперед, пока Президента Вильсона не поставят на свое место, а Д(эвид) является единственным человеком, который способен сделать это. Клемансо абсолютно не может выносить (Президента). Если бы не Д(эвид), который играет роль своего рода посредника между этими двумя, все остановилось бы» 47. Френсис Стивенсон никогда не присутствовала на самих обсуждениях и переговорах во время конференции, и поэтому все ее записи основаны на том, что она слышала непосредственно от Дэвида Ллойд Джорджа, когда тот возвращался в их апартаменты. Оставшись наедине с преданным ему человеком, британский премьер мог сбросить маску учтивости и высказать все, что он думает. Клемансо иногда позволял себе срываться и на публике, а еще чаще прибегал к обидному сарказму. «Вы не знаете врача (Вильсона)? — поинтересовался он как-то у Ллойд Джорджа, когда президент занемог. — Не могли бы вы связаться (с врачом) и подкупить его?» 48 В другой раз, рассказывая о сосновой роще в своем поместье в Вандее, Клемансо мечтательно обронил: «Эта роща замечательна тем, что в ней нет ни единого шанса встретить Ллойд Джорджа или Вильсона. Там одни белки» 49. Лишь Вильсон, как правило, продолжал витать в облаках.