Чтение онлайн

Ошеломленная, все еще с серпом в руке, Шарима смотрела на перья. Раньше она никогда бы не позволила себе покуситься на жизнь животного, вот так холоднокровно и без колебаний к тому же. Ее прошиб озноб, и серп с легким лязгом упал на палубу. Шарима опустилась следом прямо на мокрые доски. Она даже не могла смотреть, как бабушка отрубала головы курицам в деревне, не то что сама пойти на подобное. Даже есть мясо во взрослом возрасте она почти перестала. На нее накатила волна жара, сменяющаяся пронзительным холодом и снова жаром. Подобное, но не с такой интенсивностью, она иногда испытывала в первый день женского цикла. Дрожащей холодной ладонью Шарима провела по лбу, и он показался ей раскаленным. Во рту пересохло, будто там за весь день не было ни капли влаги, а язык стал горячим и тяжелым. С трудом нащупывая руками палубу, Шарима попыталась встать. Сама не понимая зачем, она тщательно собрала все, что осталось от вороны, до последнего перышка, и не чувствуя ног прошла на камбуз, где уложила перья в металлическую миску и подожгла.

Потом Шарима вернулась на палубу и вывалила пепел в реку, речной водой же омыв миску. Темное пятнышко унесло и размыло завихреньем воды, окончательно очищая это место от присутствия вороны.

Опершись ладонями о фальшборт, Шарима смотрела на сизые с зеленым отражением ив потоки воды, уходящие навсегда. Уносящиеся в море и растворяющиеся в нем, полностью теряя то, чем они были до этого – речной водой.

Она обернулась. На палубе, словно из рога изобилия, лежала груда овощей, вываленных из корзины, и поблескивал холодно и отстраненно полумесяц серпа.

– Рон, – прокричала Шарима и ссыпалась вниз в каюту. Конечно же, его там не было.

***

В какой-то момент перед глазами встал вдруг образ бабушки Матильды. В серой вязаной кофте она сидела на крыльце каменного коттеджика, как любила делать в солнечные дни, и как будто бы с легким осуждением глядела на него, словно в те годы, когда он был мальчишкой и порой позволял себе заявиться домой в грязных по щиколотку ботинках и вымоченных в морской воде штанах. Образ был нечеткий, но ощущения говорили ему ясно, как это часто бывает во сне. На прогретых камнях лежали помятые листки бумаги с его детскими рисунками – дом-дерево, внутри которого вдоль винтовой лестницы располагаются комнаты с окнами-дуплами, ветряная мельница наподобие голландской, но от нее энергией питается вся маленькая ферма и домик с камышовой крышей… Его детские сказочные идеи, которые он так мечтал воплотить в жизнь, когда вырастет. И Матильда верила в него. Если человек предназначен чему-то и исправно трудится, говорила бабушка, то он всегда добьется своего. Искусство, вера и труд – таковы были три столпа ее жизни, три слона, поддерживающие ее планету – маленький каменный коттеджик недалеко от песчаного пляжа и холодных вод пролива. Цветы в горшках, собственноручно связанные салфетки, вышивка на каждой наволочке… Отчего именно сейчас он так отчетливо вспомнил все это?

Рука резко отдернулась, и с неприятным кашляющим карканьем птица сомкнула крылья, взволнованно перебирая когтистыми сморщенными лапами по руке хозяйки. Теперь и ее образ мутнел и терялся в темноте пещеры.

Но все еще отдаленным эхом в его голове звучал этот голос, зовущий, приказывающий, обещающий. Он говорил, сколь многое дано тем, кто воспользовался ее покровительством. О том, о чем мечтало любое живое существо, за что цеплялось оно в последний миг, последний вздох, оградить от того, чего боялось любое живое существо, сжимаясь в холодный дрожащий комок ужаса, самого страшного ужаса… Небытия.

Да, она обещала ему бессмертие.

Ведь и она сама была бессмертна. И все, кто последует за ней – обретут его.

Рон почувствовал, как ему тяжело дышать, как каждые вдох и выдох проталкиваются через легкие с тяжелым мучительным усилием, словно вмерзая в каждую альвеолу. Снова смутной вуалью и теплым прикосновением всплыл образ Матильды и ее прямой укоряющий взгляд. Уже много лет прошло с тех пор, как она умерла, а он все еще помнил ее так же живо, как будто только недавно был мальчишкой, гостившим у нее часть лета. Матильда не боялась умирать. Он это знал, потому как однажды, к своему удивлению и ошеломлению, осознав впервые смертность живых существ, спросил ее об этом. «Рано или поздно это случится с каждым, – сказала ему тогда бабушка, – всего один раз, но непременно. Не умирает только то, что не живет».

Рон сомкнул глаза и шумно долго выдохнул. А когда раскрыл их, то увидел, что стоит перед закрытой деревянной дверью книжного магазина.

***

«Боже, но почему он не включает звук!» – Шарима отшвырнула телефон на одеяло и сама повалилась на кровать, пряча за гневом страх. Злиться всегда проще, полагала она, чем сжиматься от ужаса. Страх парализует, и если гнев – тоже не слишком продуктивное чувство, он, по крайней мере, не лишает сил, а иногда даже прибавляет их.

Смотря в невысокий потолок каюты, она обдумывала, где искать Рона, и был ли он сейчас в опасности или действительно просто вышел освежиться после долгого сна, а телефон поставил на беззвучный режим. Тело все еще не пришло до конца в нормальное состояние от соприкосновения с новой ролью и жуткой птицей. Наверное, надо бы спрятать серп, а потом поскорее вернуть его пану Забагнемовичу, который просто забыл вынуть его из корзинки… «Да зачем же ему серп? – пронеслось в сознании, – наверное, овощи им срезает, – сразу же ринулось в атаку успокаивающее логическое объяснение». И овощи все так же валялись по палубе…

Шарима снова села, испытывая легкое головокружение, но может, это была всего лишь качка?..

Она поднялась на палубу, неспешно собрала овощи и, захватив серп, унесла все на камбуз, оставив там на столе. Теперь уже накинув плащ и вооружившись зонтом, она высунула нос в вечереющий речной воздух. Очередная попытка дозвониться оказалась все так же неудачной. От воды тянуло прохладой, сумрачное небо мягко темнело, словно ночник у кровати, и вылезать из каюты совершенно не хотелось, к тому же Шарима не понимала, где искать мужа. У него почти не было знакомых в городке, как у нее, и, к сожалению, единственным местом, куда он относительно регулярно наведывался, был тот злополучный книжный. Снова идти туда?

Городок уже тонул в отблесках фонарей, мерцающих в ореоле водной взвеси, зажигались заманчиво витрины кафе, зовя в тепло и обволакивая ароматом горячих напитков и готовящихся блюд. Городок стрекотал своей обычной жизнью, плеском луж под колесами автомобилей, торопливыми шагами местных жителей, возвращающихся с работы, и вальяжной поступью туристов. И в этом ярком живом вечере мельтешили замерзшие во все тех же балетках ступни Шаримы. Силясь припомнить улочку, которую она сегодня уже посещала, она то сворачивала, то возвращалась. Отчего-то вечером любой город смотрится и ощущается совсем не так, как днем, привычные ориентиры исчезают во мраке, а на их место высвечиваются электрическими огнями другие, сбивая с толку прохожих, не привыкших ходить в этот час. Всегда приходится запоминать два города, знала Шарима. И вот теперь снова сталкиваясь с этой проблемой, ругала себя за невнимательность.

Но вот она почти столкнулась с мокрой цветочной клумбой. Шатер кафе больше не горел призывными огоньками, а грузной темной массой маячил на входе в улицу, словно слон, заблудившийся в ночи. Да и в целом витрины не пестрили больше яркими красками, экономя на вечерней иллюминации. Только отдельно стоящие фонари бросали унылые просветы в полумрак. Странно, ведь, казалось бы, вечером – самая торговля…

Шарима сделала несколько шагов, и они показались ей гулкими, словно шла она не по улице, а по коридору. Холод поднимался от мокрых камней мостовой и обволакивал ее ступни. Несколько раз она с силой сжала пальцы ног, разгоняя кровь. «Ну вот, на завтра насморк обеспечен…» – дальним отголоском пронеслось в ее сознании. Ей вспомнилось, как она подростком возвращалась в темноте домой, зимой после поздно оканчивающихся занятий. Тогда в стране было куда менее спокойно. Шарима хорошо помнила этот холодок не от промозглости дождливой грузинской зимы, и украдкой оглядывалась, сжимая ключи в кармане… Она отогнала воспоминания, слегка дернув головой, отчего вздрогнул и чуть больше развалился пучок. Нет, здесь ей ничто не угрожает. Время уже иное, да и это тихий европейский городок, просто местные торговцы рано заканчивают работу, люди здесь умеют ценить личное время, может, завтра праздник какой, убеждала она себя, ступая все глубже во внутренность улочки. «Ей меня не напугать! Я пришла за своим мужем!» – уже яростнее подумала Шарима, приближаясь к деревянной двери. И собрав этот гнев в кулак, она занесла его над дверью…

За спиной послышались гулкие шаги. Шарима почти со вскриком обернулась и чуть не засветила этим самым кулаком в растерянное лицо Рона!

– Шарима… – с легким сомнением произнес он. – А что ты тут делаешь?

– Я что делаю?! – сгенерированная энергия должна была найти выход. – Тебя ищу, конечно же! Ты почему на мои звонки не отвечаешь?! Тебе телефон вообще зачем?! – голос ее раскалывал призрачный свет фонаря, и он сыпался мириадами дождевых капель вокруг, – Вай, да что же ты за человек такой?.. – уже со слезами в голосе воскликнула она, хватая его за отворот вымокшей рубашки. Под ней было теплое тело. Живой. Он смотрел на нее словно через туман, одновременно узнавая, и в то же время как-то несчастно непонимающе. Она обхватила его, прижимаясь к мокрой рубашке, он провел ладонью по ее волосам, и несколько шпилек с легким звоном выпало на мостовую. – Пошли скорее домой, нечего тебе делать в этом проклятущем месте, – и она с неприязнью покосилась на дверь.