Чтение онлайн

— Чем это написано?

— Огам. Старая школа каменные письма.

— Да, я думаю, что я мог потерять справочника для этого конкретного случая на нескольких часов.

Он понятия не имел, что значит большая часть этой фразы имеет в виду, но значения имеет только.

— Сколько часов?

— Скажем, до полуночи? Что-то большее этого может вызвать подозрения.

— Сделай это. Мне нужно немного времени, пока они не нагонят.

— Хорошо. Будь осторожен, Лес.

Он хмыкнул и захлопнул телефон. Осторожность никогда ни к чему не приводила.

Он опустился на колени и поднял парня с пола, чтобы усадить его у стены. Ничего бы не вышло, если он захлебнется собственной рвотой. Последнее, что нужно было Мэйфлауэру, это еще одна тупиковая зацепка.

Или еще один мертвый ребенок, напомнила ему какая-то часть его сознания.

Когда он переносил Гримсби, дверь ванной со скрипом отворилась, и в уборную вошел мужчина средних лет с брюшком. Он перевел взгляд с Мэйфлауэра на Гримсби в балетной пачке, затем снова на Мэйфлауэра.

Мужчина говорил так, словно наблюдал за особенно абсурдной сценой из пьесы, которую никогда не видел.

— Э-э, ты... ты что, грабишь зубную фею?

Мэйфлауэр выгнул бровь, глядя на него.

— Ублюдок должен мне тридцать два четвертака.

Затем он перешагнул через Гримсби и прошел мимо ошеломленного мужчины.

Ситуация становилась все сложнее. Ему нужно было кое-что разузнать.

Гримшоу Грисвальд Гримсби изо всех сил крутил педали по дороге к своему дому. Вращение, которое он наложил на заднее колесо своего велосипеда, помогало ему, посылая одиночные зеленые искры через каждые несколько футов, но ему нужно было заставить ноги работать, чтобы успокоиться. Его кожа пропиталась потом, и он почти замерз на холодном осеннем воздухе. Его дыхание было хриплым и суховатым, но он продолжал двигаться, не сбавляя скорости.

Когда он очнулся после встречи с Мэйфлауэром, того человека нигде не было видно. Он не был уверен, что вообще был там. Но независимо от того, был ли Охотник реальным или воображаемым, у Гримсби не было другого выбора, кроме как вернуться к работе.

Вечерняя смена в ККМВД была изнурительной, но он задержался даже дольше, чем нужно. Он решил, что это будет лучше, чем сидеть дома и терзать себя заботами. Туалеты в ванной комнате никогда не были чище, чем в тот вечер, когда Гримсби закончил их чистить.

Но теперь у него не было возможности прибегнуть к помощи. Не было никакой черной работы, которая могла бы расшатать его медленно растущие нервы. Единственное, что его ждало, это поездка домой в пустую квартиру.

Внезапно у него на велосипеде отказали передачи, и он почувствовал, как оторвалась юбка его балетной пачки. В спешке, спасаясь от необычайно безумного дня в ККМВД, он забыл, что она на нем надета. Он резко затормозил, чуть не споткнувшись при этом. Крутящий момент, создаваемый его заклинанием на заднем колесе, сильно ударил по ручному тормозу, заставив резину взвизгнуть, а из шестеренок посыпались зеленые искры. Он попытался слезть с велосипеда, но пачка застряла, и с каждым мгновением это становилось все сильнее, поскольку его заклинание крутящего момента запутывало ткань в передачах.

Он рычал и дергал её все отчаяннее и отчаяннее, выплескивая избыток энергии, которая копилась в нем всю ночь.

Наконец, он оторвал ткань от механизма, его дыхание было похоже на хриплые, полные паники всхлипывания. Слезы отчаяния потекли по его щекам, отчего холодный воздух показался еще более резким. Он опустил велосипед на тротуар, и его заклинание заставило заднее колесо медленно вращаться. Он оторвал от своей талии те полоски ткани, которые остались от юбки-пачки, и бросил их на бетон. После перенесенных побоев то, что осталось, теперь напоминало трико борца с одним плечом. Внезапный порыв ветра унес выброшенные полоски в ночную тьму. Он почувствовал, как по телу пробежал холодок, словно холодные пальцы прошлись по его позвоночнику. Ощущение, что за ним наблюдают, пронзило его так же остро, как порыв ветра.

Он стряхнул с себя это ощущение и снова сел на мотоцикл, уговаривая себя не обращать внимания на нервы, но когда это не помогло, он использовал это ощущение как предлог, чтобы напрячься. Он крутил педали так быстро, что начал бы беспокоиться о получении штрафа, если бы тревожные участки его мозга уже не работали сверхурочно. Его ноги бешено крутились, в то время как остальная часть его тела была просто рада заняться черной работой, позволив разуму отключиться.

Двадцать минут спустя он, обливаясь потом, остановился как раз возле "Сэндвичей Сола" и снова спешился. Он загнал велосипед в переулок и принялся отчаянно возиться с цепью, которой тот был прикреплен к металлической лестнице, подпирая постоянно вращающееся колесо, чтобы оно не болталось. Перепрыгивая через три ступеньки, он поспешил к своей квартире и с третьей попытки сумел вставить ключ в замок. Дверь широко распахнулась под его неистовым весом, и он ввалился внутрь, пинком захлопнув её за собой. Холодный кафель кухоньки приятно холодил его мокрую от пота спину, и он позволил себе полежать так, чувствуя, как вздымается грудь.

Его сердце бешено колотилось. Прошло уже несколько часов, и казалось, оно одержимо продолжало свой бешеный ритм. Он оставался на полу несколько долгих минут, давая своим легким время доставить кислород к мозгу.

Он поднялся на ноги, когда его сердцебиение, наконец, замедлилось до приемлемого уровня. Он попытался включить свет, но забыл, что лампочка перегорела несколько недель назад.

Он застонал, потирая левой рукой внезапно вспыхнувшую от напряжения головную боль. Другой рукой он указал на другой конец комнаты. Он протянул руку и почувствовал, что его чувства выходят за пределы кончиков пальцев. Он шарил в холодной пустоте, пока не нашел искомую нить, похожую на единственную ниточку теплой пыльной паутины.

— Свяжи — пробормотал он, посылая крошечную искру своего Импульса в нить скрытой магии. На мгновение она вспыхнула, превратившись из паутины в нечто, больше похожее на туго натянутую гитарную струну.

Лампа в дальнем углу комнаты дернулась вперед на дюйм, когда руна привязки на шнурке переместилась к противоположной стороне на полу, и лампа включилась. Крошечная искорка энергии погасла почти сразу, а тонкая, как паутинка, нить магии оборвалась и превратилась в ничто, позволив лампе вернуться в исходное положение.

Теплый свет осветил его квартиру во всей красе, если бы эта красота представляла собой беспорядочное нагромождение пустых контейнеров из-под еды на вынос, полупустых пластиковых стаканчиков и устланного грязным бельем пола. Он почти удивленно уставился на беспорядок. Это был первый раз за неделю или две, когда он был достаточно бодр после смены, чтобы сделать что-то еще, кроме как рухнуть на диван и уснуть. В его квартире царил еще больший беспорядок, чем ему обычно нравилось.

Он покачал головой. У него были проблемы поважнее. Такие проблемы, как то, что единственный человек в мире, которого он предпочел бы видеть мертвым, был случайно убит. Он думал о чем-то более похожем на сердечный приступ или, что более тематично, на то, что его раздавил летающий дом. Но не об убийстве. И уж точно не в убийстве, в котором его подозревали.

Но даже в худшем случае он не желал ей смерти. Не совсем.

Он просто был в ярости от того, что она стала последним препятствием на пути к его мечте стать Аудитором, и она остановила его. Именно её личная оценка положила конец его карьере, не успев начаться, карьере, на подготовку к которой он потратил годы, всю свою жизнь. Он был уверен, что это из-за слабости, которую оставили ему шрамы. Хотя кожа и мышцы после пожара зажили, его магические способности так и не восстановились. Но даже с этим препятствием он опередил большинство своих одноклассников, потратив время и усилия. Однако, в конце концов, для Мансграф это не имело значения. Она все равно подвела его и сделала все, чтобы у него никогда не было второго шанса.