Чтение онлайн

Как бы то ни было, но ответа на своё письмо Вильдэрин пока так и не получил, и оставалось неясным, было ли то письмо вообще доставлено. Это тревожило и Ви с Иннидисом, и Реммиену. С другой стороны, аккисские вельможи уехали в свой Аккис и тоже никак не давали о себе знать, так что Иннидис надеялся, что их желание заполучить себе наложника бывшей царицы всё-таки оказалось не настолько сильным. В поступной лист он тем не менее внёс задуманные изменения: соскоблил строку о яде, порвал ножом в этом месте пергамент, затем сшил шелковой нитью, а поверх, стараясь скопировать почерк, написал, что раб Вильдэрин повредился умом после гибели своей госпожи и отрезал себе ухо. Этим он нанёс ущерб своему новому господину, и тот счёл его непригодным. Далее менять фразу не требовалось: там говорилось, что в наказание за это он под именем Ви был отправлен на шахту. Теперь получалось, что наказан он был всего лишь за то, что изуродовал себя, тем самым нанеся убыток и оскорбление своему хозяину.

Такой порванный и залатанный пергамент смотрелся подозрительно, Иннидис понимал это, но ведь намеренную порчу и злой умысел ещё надо доказать, а хуже, чем та строчка об убийстве, всё равно ничего быть не может.

Самому Ви Иннидис пока что ни слова не сказал о том, что сделал, и снова запер поступной лист в сундуке. Если подделку вдруг обнаружат, пусть парень будет ни при чем. Законники и так найдут, в чём его обвинить, и пусть среди обвинений не значится хотя бы подделки документов. Правда, о новой истории с его увечьем всё равно надо будет ему сказать: случись что, в этом слова Ви должны сходиться со сведениями из поступного листа.

Несмотря на смутную и неотвязную тревогу, уже привычную и оттого почти незаметную, это осеннее время стало, пожалуй, если и не лучшим, то очень приятным периодом в жизни Иннидиса и Ви.

Сайхратские лицедеи сократили свои представления до одного раза в неделю, да и те давали только чтобы не засиживаться без дела, ведь этот их шаг в священном путешествии был уже завершён. Они уехали бы дальше, но из-за Белогривки задержались. Нога мужчины заживала неплохо, пожизненная хромота, как говорили, ему больше не грозила, но отправляться в путь всё-таки было рановато. Из дома градоначальника он вернулся на постоялый двор неподалёку от миртовой рощи, и тогда вместо лекарей Милладорина к нему направили Хатхиши: не потому, что она была хорошей врачевательницей (хотя она была), а потому, что жила неподалеку, а сайхратский язык был ей почти что родной.

У Ви появилось больше свободного времени, и он с удовольствием проводил его либо с Иннидисом, либо засев в своей комнате и переписывая рукопись. В такие дни его сложно было дозваться, даже чтобы пообедать вместе, настолько он был увлечён. Только к ужину, когда темнело, он наконец отрывался от своего занятия и присоединялся к Иннидису за общим столом. Теперь, когда Ви действительно перестал быть его прислужником, это уже не выглядело настолько двусмысленным, а потому стало возможным. Конечно, он по-прежнему не смог бы усадить его за стол со знатными гостями, если бы таковые пожаловали, но в будни и у себя дома Иннидис мог сам решать, кого желает видеть рядом за ужином.

Жара уже ушла, начались дожди, и воздух наполнился свежестью. Эта прохладная погода, пока ещё не слишком сырая и холодная, хотя уже ветреная, отлично подходила, чтобы в саду или на заднем дворе учить парня обращаться с оружием. Они уделяли этому несколько часов в неделю, и хотя Иннидис был не лучшим учителем, а Ви никогда прежде не держал в руках клинка, зато хорошо владел своим телом, а потому основные движения схватывал неплохо.

Дом остывал быстрее, чем воздух снаружи, ведь внутрь не проникали прямые солнечные лучи, зато ветер сочился в щели дверных проёмов, и помещения почти не прогревались. С утра, просыпаясь в одной постели, Иннидис и Ви зачастую не хотели вылезать из-под тёплого шерстяного одеяла, нагретого их телами. Обычно Ви первый брал себя в руки и всё-таки вставал с ложа, и тогда Иннидис чувствовал себя очень балованным и любимым созданием, ведь парень шёл на кухню и возвращался с каким-нибудь горячим медовым напитком. Приучить Иннидиса к кофе он так и не смог, зато, обнаружив его любовь к разного рода отварам из пряных трав, лимонов и мёда (которую Иннидис, как выяснилось, сам раньше едва сознавал), научился их готовить специально для него. Себе же по-прежнему варил горький чёрный напиток.

Работа над статуей, уже почти завершённой, в последнее время сильно замедлилась, почти замерла, а когда они всё же возвращались к ней, то Иннидис уделял внимание только голове и лицу, кистям рук и виноградным побегам у ног Лиирруна. Тело он, к счастью, закончил ещё в самом начале осени, заранее предполагая, что если и вернётся к нему, то лишь для того, чтобы отшлифовать что-то по памяти. Вынуждать любовника неподвижно сидеть в холодной мастерской в полуобнаженном виде и босым он точно не собирался. Да и ему самому тоже следовало сократить работу, чтобы дать отдых кистям и запястьям: они уже начинали ныть и неметь, как это часто бывало при похолодании, и он знал, что если совсем не обращать на это внимания, то с годами станет только хуже. Его наставник Амелот к концу жизни мучился сильными болями и, хотя оставался замечательным учителем, сам уже почти не ваял скульптур и не писал картин.

Впрочем, в таком полувынужденном безделье Иннидис находил своё удовольствие. Осенняя неторопливость и леность, тёплые объятия Ви и тихие беседы под бьющий по крыше и окнам дождь создавали дивное ощущение, будто время замерло и никуда не надо спешить, и всё это погружало в чудесное состояние душевного покоя, уюта и неги.

Оно было грубо разрушено, когда на поросшем осокой и ракитником берегу реки Сердаль неподалёку от одного из трактов были обнаружены останки посланника. Судя по их состоянию, погиб он уже давно. То ли утонул на переправе разлившегося из-за дождей бурного Сердаля: водный поток смыл мост (не такое уж редкое явление в это время года), гонцу пришлось искать конный брод, но попытка перебраться на тот берег оказалась неудачной. То ли несчастного парня ограбили, убили, а тело выбросили в реку. После же его снесло течением и прибило к берегу. Сейчас уже сложно было узнать, как именно это случилось. Никаких ценных вещей при нём не обнаружили, но они могли быть растасканы уже с трупа. Письмо правителю, само собой, тоже исчезло. Ещё и время было безвозвратно потеряно: пока нашли тело, пока весть об этом добралась до Лиаса, прошло несколько недель.

Реммиена была вне себя.

— Бедный Халдис! Для того чтобы вот так просто утонуть на переправе, он был слишком ловким и умным! Конечно же, его ограбили и убили! Скоро уже вообще никто не сможет путешествовать без дюжины охранников! А патрульные вместо охраны трактов занимаются отловом безобидных бродяг и пьяниц или вообще шляются без дела! Дармоеды, бездари и проходимцы! Царям надо было всех этих патрульных на войну со степняками отправить, всё больше проку было бы!

Вообще-то на охрану всех трактов никаких людей не хватило бы, а этот был ещё и второстепенный — как раз из-за того, что его пересекала река, опасная во время дождей. Патрульные же не могли находиться на всех путях одновременно. Но Реммиена не желала искать им оправданий. В конце концов, и она, и Милладорин (знал он о том или нет), тоже рисковали, когда запечатывали письмо печатью градоначальника. Если оно вдруг попадёт или уже попало не в те руки, то возникнет вопрос, почему Милладорин использовал свою печать для письма невольника, которого обвиняют в преступлении. Конечно, для градоначальника и его супруги это вряд ли могло обернуться чем-то по-настоящему плохим, но некоторые неприятности доставило бы. Реммиену здорово это злило, и она ругалась не хуже Хатхиши. Вильдэрин, впрочем, утверждал, что скоро она успокоится и начнёт мыслить здраво.

— Я не думаю, — говорил он сразу и Реммиене, и Иннидису, — что это письмо могло бы кого-то заинтересовать. Разбойники или бродяги и читать-то вряд ли умеют. Наверняка пустили его на розжиг костра. Вот гибель твоего посланника — это по-настоящему ужасно, ведь он был ещё совсем молод… А письмо… — Ви помотал головой. — Честно говоря, я изначально не очень-то верил, что из этой затеи выйдет толк.

— В таком случае, — проворчала Реммиена, с размаху опускаясь на кушетку в мастерской, — нам остаётся только надеяться, что это послание и правда не попадёт в руки кому не надо. Пусть затеряется и сгинет. — Она тревожным движением перебирала жемчуг на шее, затем тяжко вздохнула. — Прости меня, Вильдэрин. Я правда хотела помочь, но, кажется, только навредила ещё сильнее. Надо было сказать Милладорину, чтобы не приводил этих вельмож на представление. И не надо было настаивать на этом проклятом письме. Не зря ты так сильно не хотел его писать.

— Я не хотел его писать совсем по другой причине, ты же знаешь. И кстати, по этой же причине я вообще оказался в таком положении. Потому что не хотел и не стал ни о чём его просить, когда мог… И уж в этом точно нет твоей вины. Да и с этими вельможами… Они точно так же могли наткнуться на меня где-нибудь в городе и точно так же узнать. Но, кажется, всё обошлось. — Он пожал плечами. — От них никто не приходил, ничего не спрашивал, а они сами просто уехали и, надеюсь, забыли обо мне. В конце концов, кто я для них? Всего лишь один из множества рабов для развлечений…

Однако Ви ошибался, и сильно. Всего через два дня после этого разговора, как раз в тот вечер, когда парень ушёл к артистам, к ним домой пожаловал невзрачный человечек с пегими волосами. Его субтильное тело утопало в тёплой шерстяной тунике, перехваченной добротным кожаным поясом с медными накладками и длинным кинжалом, а ещё с пояса свисала тонкая цепь и узкое железное кольцо на ней, символизирующее рабский ошейник. И это не предвещало ничего хорошего.

Ортонар провёл посетителя в гостиную, где Иннидис встретил его сидя в кресле, а ему предложил устроиться на диване. Гость поблагодарил, но садиться не стал, вместо этого коротко поклонился, представился Тихлесом Хугоном, наёмным стражем государственной службы по розыску беглых рабов, и предъявил письмо о полномочиях, подписанное и скреплённое печатью высшего чиновника. Это значило, что мужчину везде обязаны были принять и ответить на его вопросы.