Чтение онлайн

"Умеет льстить, оставаясь грубым", - заметил Остерман.

– Что ж, - сказал он, - великое царствование государыни нашей имеет право избирать великих героев. Пусть и Миних тоже будет великим.., не так ли?

И, презрев всех, выкатился. Бирен дружелюбно хлопнул Миниха по груди и ушиб себе руку. Под кафтаном генерал-аншефа скрывались латы. Миних был непробиваем - ни интригами, ни пулями.

– Ваше величество, - поклонился Бирен, - я оставлю вас. Однако, не уступив мне в Ягужинском, вы уступите мне в Волынском...

Анна Иоанновна, кося глазами, согласилась. Теперь граф Бирен нахваливал себя перед русскими вельможами:

– Я спас Волынского от виселицы.., благодарности от него не жду, я поступал как христианин.

Ягужинского скоро из тюрьмы выпустили, велели в Берлин отъехать - послом. Павел Иванович всю ночь перебирал свои бумаги заветные, наутро сгреб их в кучу и нагрянул к Миниху.

– Бурхард Христофорыч, - сказал ему, - небось уведомлен, каково меня сгрызли тут? Так я до тебя... Дело сердечное, до всей России касаемое. А мне его завершить не дадут, потому как ныне упал я шибко. Тебе же оно, дело это, только славы прибавит!

– Славы у меня и без того много, - отвечал Миних, гордясь.
– Однако покажи... Я и сам проектами полон. И мост через Балтику хочу перекинуть. И Китай замышляю покорить... Я ведь все могу!

Ягужинский вручил Миниху свои проекты об образовании юношества на Руси при корпусах кадетских, где бы воспитывать дворян воински и граждански... Вздохнул:

– А я в Берлин отбываю, стану там пива разные пробовать. Может, и вернусь жив? А может, и помру... Прощай, аншеф!

***

Миних был на руку горяч и разумом вспыльчив. Когда еще мост через Балтику построится? Европа-то не ждет: она в надежде взирает на Миниха, и надобно ее поразить. Гуляя как-то с императрицей по саду Головинскому, Миних воткнул в сугроб свою громадную трость, воскликнул - весь вдохновенный:

– Не сойду с места сего, мать моя и благодетельница! Знай же, что Петр Великий говорил, будто только един я скрасил убогие дни его последние. И мечтал великий государь отплыть со мною от пристани в Петербурге и сойти на берег как раз на этом месте... Вот тут, где ныне моя дубина торчит, матушка!

– Что ты ныне желаешь?
– спросила Анна, пугаясь.

– Полон я прожектами, мать моя, когда-нибудь лопну от них, как бомба... Саксонцы и баварцы уже переняли от Пруссии корпуса кадетские. Не пора ли и нам почину их следовать? Генерал-фельдцейхмейстерства желаю я такоже, чтобы дело пушечное подъять на Руси! Генерал-фельдмаршальства желаю такоже, дабы горячность моя к битвам не охладела...

Миних съедал по сотне блинов сразу. С маслом, с медом, со сметаной, с икрой. Выпивал аншеф целый анкерок настоек и, расстегнув золотой пояс на тугом животе, угрожал России страшными проектами.

– Версаль, - говорил он, - будет у стен Шлиссельбурга! Это я вам обещаю: сады, каскады, фермы, бабы в сарафанах... Качели! Куда ни глянешь - качели, качели, качели. Все деревни закачаются. Да!.. Имею еще некоторые соображения. Но, дабы не вредить безопасности государства, о них прежде молчу. Но.., ждите!

Остерман даже не заметил, как Миних вдруг стал самым близким человеком у царицы. Это опасно. Желая забежать вперед, он тоже приласкал Миниха, советуясь с ним о создании Кабинета, он даже предложил грубияну пост кабинет-министра. Но Миниха на патоке не проведешь. Аншеф сразу раскусил, что главным в Кабинете будет Остерман, а Миниху всегда хотелось быть только первым...

– Я буду первым, - заявил он честно.
– В делах военных!

В один из дней пришли в комнату Иоганна Эйхлера молчаливые кузнецы, расковали от цепей флейтиста. Остерман нежился в лучах триумфа, отдыхая от конъюнктур. "Как это удачно!
– размышлял он.
– Бирен остался в дураках, генерал-прокурор вроде бы и существует, но Пашки-то нету... Пашка в Берлине на пивах сопьется. А кто остался хозяином на Руси? Я, великий Остерман!.."

Темные каналы кончились, и пора было выплывать на свет божий. Кабинет станет главным законодательным учреждением в России.

– Ваше величество, - напомнил Остерман императрице, - все зло на Руси исходит от коллегиальных замыслов. Бойтесь мнения общего, но дорожите исключительно одним мнением - свои м...

– Кого мыслишь в мой Кабинет министрами посадить?

Остерман заранее решил, что сажать надобно тех, которые дурее всех, которые трусливее всех, которые богаче всех.

– Ваше величество, - отвечал он царице, - канцлер империи граф Головкин, Гаврила Иваныч, хотя и дряхл, но достоин той чести. Да и князь Алексей Черкасский - муж пламенный, добродетелями украшен!

На костях догнивающего Сената был воссоздан "Собственный Кабинет Ея Императорского Величества". Поблизости от покоев Анны Иоанновны (рядом с покоями Бирена) освободили угол. Истопник Милютин как следует прожарил печки, чтобы Остерман не мерзнул. Лакеи вперли сюда пышную кровать, взбили пуховые перины.

Кабинет был готов...

Сели за стол кабинет-министры, и Черепаха - Черкасский долго в недоумении тугодумном озирал высокую кровать.

– А кровать-то к чему здесь, Андрей Иваныч?

– Как же!
– пояснил Остерман, улыбаясь.
– А ежели ея величество пожелает почтить нас своим присутствием?..

И правда, пришла как-то Анна Иоанновна, посидела немного. Потом туфли с ног сошлепнула на пол, сунулась в пуховые подушки:

– Ну, министры! Ну, родненькие мои! Вы о делах важных тишком рассуждайте, а коли я задремлю - так вы уж потише...

Вот берлога - так берлога: именно о такой яме и мечтал граф Остерман. Теперь дела России двигались через Кабинет - Черкасский спал, Головкин трусил, Остерман решал.

Вся Россия отныне была в руках одного Остермана! Однажды как-то подсунулся к нему Иогашка Эйхлер:

– Ваше сиятельство, а какой род службы мне поручаете?

– Флейтируйте пока, мой друг, флейтируйте, - обнадежил его Остерман.
– Со временем вы мне понадобитесь на большее... Я вознесу вас, преданный Иоганн, столь высоко, что с высот Кабинета вы обозрите всю Россию... А сейчас, закончил он без пафоса, - езжайте до Рейнгольда Левенвольде, обер-гофмаршал мне нужен!

***

Прямо от вице-канцлера Рейнгольд Левенвольде отправился в дом князя Черкасского просить руки его дочери - Варвары Алексеевны, которая давно считалась невестой поэта Антиоха Кантемира. Черкасский, коли гвоздь надо было вбить в стенку, и то годами не мог решиться - вбивать или не вбивать? А тут такое... Громадное "курфюршество" князя уплывало в руки курляндского оборотня.

– Ея величество, - безжалостно добил его Рейнгольд, - желают брака вашей дочери со мною!

Воле царицы перечить не станешь, и скоро Рейнгольда обручили с богатейшей невестой России.

– Ну что ж, - сказала при этом тигрица Варька, - коли золотого осла по мне не сыскалось, так пущай уж так: и на льва я тоже согласна...

Так начал Остерман расправу с Кантемиром - бил прямо в сердце, и справедливо писал князь Антиох:

Зачни с Москвы до Перу, с Рима до Китая,

Не сыщешь зверя столь, как человека, злобна