Чтение онлайн

– Собака - не человек: ее жалеть надо!
– повелел Махмуд.

Ему принесли мешки с хлебом. Султан натирал этим хлебом свое желтое тело и волосы, и потом тем хлебом кормили собак. По лучезарному Босфору плыли трупы янычар. Расталкивая их, двигались по Босфору корабли, наполненные янычарскими собаками. Их отправляли на Принцевы острова - в почетную ссылку... Так начиналось новое султанство - Махмуда II.

В один из дней явился паша-капысы, ведавший политикой Турции, с низким поклоном:

– О тень аллаха на земле! Могут ли кусок глины или пылинка подняться к солнцу, которое с тобою сравнивают? Но теплота и жар притягивают их... Возможно ли и мне достигнуть тебя, чтобы весть принести ничтожную?

– Говори, - разрешил Махмуд паше-капысы.

– Пришел к тебе нищий, оборванный, грязный посол неверных из России и, подыхая с голоду, жалобно просит впустить его.

– Пусть войдет, но прежде накормите его и оденьте! Так всегда докладывали о приходе послов из стран христианских.

И вот предстал перед султаном посол русский - Иван Иванович Неплюев, сразу повел речь о делах персидских, но...

– Вот моя плетка!
– перебил его Махмуд.
– Я пошлю ее в дар крымскому хану Каплан-Гирею, и он прибьет ее на воротах Санкт-Петербурга, если ваша царица не уберется из Персии.

А на коврах, разложенных перед султаном, возлежал человек, еще молодой, с лицом тонким и матовым, а глаза его - как две маслины. Это и был Каплан-Гирей, хан крымский, и он со смехом отнял плетку из рук султана... Раздалось прежнее:

– Исланим Изюльме (О мой лев! Не причиняй себе забот). Я уже здесь, и мои татары готовы седлать коней... Неплюев отписывал Остерману:

"Чему верить здесь - не знаю, за хана же (Крымского) ручаться тоже нельзя, понеже и он того же ехиднина порождения сын..."

***

Примерно такова была политическая карта Европы, когда русское самодержавие, в лице Анны Иоанновны, укрепляло себя указами: крамолу жечь на огне, чистоту дворянства оберегать от людей подлых, "слово и дело" каленым железом изыскивать, женам от мужей не уходить, быть всем престолу верными, никаких помыслов о вольностях не иметь под страхом наикрепчайшего наказания.

Сейчас шли сборы: из Москвы в Петербург.

Глава 2

Так-то оно так, да как бы не так?.. Охо-хо-хо-хо! С этим вставали утром, с этим ложились вечером. И чуть что - сразу в угол, на икону: "Господи, не выдай!" А выдавать господу богу было что: много воровали и непотребствовали в доме московского компанейщика Петра Дмитриевича Филатьева.

Сам-то хозяин - купец, да жена у него - дворянка. Потому-то он крепостных своих на жену писал. Жил Филатьев богато: дом высокий, амбары вокруг, в саду вишенье и сморода. А на привязи - для забавы - медведя лютого содержал. Детей Филатьевы не имели.

И вот однажды, разговоров дворянских послушав, вызвал хозяин к себе на половину конюха - Потапа Сурядова. Парень вымахал под самый потолок. Лицом бел и румян. Тоже был на жену-дворянку в "крепость" записан. И сказал конюху Филатьев так:

– Слушай! Я тебе свои мысли выскажу.., о розгодрании и протчем нужном товаре. Перьво-наперьво, сначалу установи точно день, когда драть надобно. Скажем, провинился в доме кто-либо в понеделок, а день наказанный ты ко среде исправно готовь.

– Ладно, - поклонился ему Сурядов, парень тихий.

– Постой, - продолжал Филатьев.
– Еще не все сказал. Дело - за розгой... Избери! Чтобы гибка была и певуча в полете. И клади ее в рассол. И пусть мается в соли. И так-то пройдет вторный день...

– Ладно, - потупился Потап.

– Ну а коли близок час, тогда ты розгу тую из рассола выньми и суй ее... Куда совать - ведаешь ли?

– На что мне?
– ответил Сурядов.

– А ты суй ее в хлебное тесто. В самую опару. И.., в печь! Понял? И там-то она, в опаре, дойдет... Теперича можно сечь исправно.

– Ладно...

– Заладил ты свое: ладно да ладно... Я для науки все: отныне, слышь-ка, людишек моих сечь ты будешь. А чтобы сечь умел, я тебя во субботу на урок пошлю. К самому прынцу Людвигу Петровичу Гессен-Гомбургскому, прынц сей всех гениусов превзошел. Саморучно челядь свою посекает. Да столь крепко и знающе, что лучше и не придумаешь... Прынц школу посеканскую на Москве открыл!

В субботу с запиской от барыни был отправлен Сурядов на двор к принцу Гессен-Гомбургскому и все видел. Принц сам сек. Насмерть. Урок тот был бесплатный - просто принц хотел услужить госпоже Филатьевой. Спасибо принцу, Потап все хорошо запомнил,..

Прислали как раз в дворню на Москву недоросля крестьянского Ивана, по отцу - Осипова. Ну, дело бестимое, все колотушки ему и достались. Для навыку! А жрать дворне плохо давали у Филатьевых. От голодухи или еще от ;чего, только Ванька согрешил противу Христовой заповеди. Что бы вы думали? Забрался в погреб, стервец, там его и застукали, когда он грибки из кадушки лопал. Груздочки! Дело ясное: драть Ваньку, чтобы себя не забывал. И был зван Потап Сурядов с розгами...

Вошел Сурядов, как ведено. Лежал перед ним на лавке недоросль. Без рубахи. И от страха спиной вздрагивал.

– Ну, милок, - сказал Филатьев, при сем присутствуя, - введи Ваньку в самую натуральную диспозицию... Посеканции учини, значит!

– А ведь я силы бычьей, силы непомерной, - ответил Сурядов барину.
– И коль ударю, знать, до кости пробью мясо... Рассуди сам. Не стану я палачествовать, не!

– Ладно, - вроде не обиделся Филатьев и захихикал... Ванька сын Осипов с лавки вскочил и убежал. Он в дворницкой возле бабушки Агафьи, слепой вещуньи, обретался. Хорошо там тараканы шуршали, клонило в сон от напевов бабушки:

Не ходи, мой сын, во царев кабак,

Ты не пей, мой сын, зелена вина,

Не водись, мой сын, со ярыгами

Со кабацкими...

Потерять тебе буйну голову!

Под ночь Ванька на двор по нужде выскочил и все-все видел.

Вошли солдаты, с лавки оторвали Потапа Сурядова и, ноги в цепи замкнув, а руки - в путы, увели конюха прочь со двора.

Ванька влетел обратно в дворницкую и - к бабушке:

– Баушка, баушка! Гляди-кось, куда Потапа нашева уволокли?

– Видать, в солдаты, - задумалась бабушка Агафья.
– Давно войны не было. Знать, скоро учнется. Барабанчики-то - бах-бах! Ружьеца-то - стрель-стрель! Во страх-то где... И про солдат я тебе, сынок родима-ай, тоже песни знаю... Вот послушь-ка меня, старую: