Чтение онлайн

И заставили присягать. Тут же, пока не одумались.

Великое смущение было.., кому присягать?

Тому присягать, что родится.

Когда родится?
– Родится, когда родится.

А что родится?
– Тому и быть на русском престоле.

Высшие чины империи присягали неведомо кому...

На штыках! Пока не рассвело. Во мраке.

Впрочем, никто не осмелился возразить.

***

Этим беззаконным актом о престолонаследовании Анна Иоанновна открыла дорогу для тронных переворотов, и они пойдут теперь своей исторической чередой: Анна Леопольдовна умрет в Холмогорах, сын Иоанн, порожденный ею, будет зарезан в Шлиссельбурге, Петра III проткнет вилкой бравый Алешка Орлов, а Павла I задушат в спальне офицерским шарфом, снятым с шеи поэта Сергея Марина...

Эта ночь не пройдет даром для династии Романовых!

Глава 6

С утра на Дворе монетном залили металлом расплавленным горло трем фальшивомонетчикам. Двое сразу умерли, а третьему металл, дымясь, через горло прошел насквозь и в землю вытек...

– А все отчего?
– сказал Татищев.
– Все оттого, что деньгу нашу легко подделать. Надобно деньги выпускать не лепешками, а шариками, как горох. Тогда фальшивых менее станется, ибо круглую монету подделать трудней без ущербу ей в качестве фабричном...

В деньгах Татищев докой был - недаром при Монетном дворе состоял. Вот и сегодня пришли скупщики серебра, ударили перед ним в четыре тысячи червонцев. Да еще руку Татищева поцеловали:

– Уж ты прими, кормилец наш, на зубок себе. Да зато не волокитничай, когда серебришко в монеты перестукаешь...

Татищев взятку захапал, а себя извинил словами из писания священного: "...делающему мзда не по благодати, а по делу!" Мол, беру за труды свои... Василий Никитич был казнокрадец удивительный, из особой воровской породы ученой! При Петре Первом он даже составил особый регламент, по каким статьям можно брать взятки: "1) Ежели за просителя работал после полудня, чего делать по службе не обязан, ибо в жалованье не ставится; 2) Ежели дело не тянул справками и придирками и 3) Ежели решил дело тяжебное не в очередь, а скоро и честно, в выгоду просителя и отечеству не в убыток"...

– Разумная любовь к самому себе, - утверждал Татищев, - уже есмь самая великая добродетель, и филозофия сии слова утверждает...

Монетное же дело, которым он ведал, расхлябалось: шатко время было оттого и деньга в народе шатка.

Теперь новое дело выдумали: рублевики чеканить.

– Оно бы и неплохо, - доказывал Татищев канцлеру Головкину, - да вот беда: мужику нашему рублевик и во сне не приснится. А коли мелкие деньги изъять в расходе, так мужик наш завсе из финансов государственных выпадет. Ведь на рубль только богатый человек торговать может, а простолюдинам мелкая деньга необходима... Копейка там, осьмушка опять же - мелочь по рукам ходит, рубли собирая!

Мудрому совету Татищева не вняли: решили чеканить серебро крупно - богатым это удобнее (копить легче), а мужику совсем гибель. Так-то вот сидел Василий Никитич и рассуждал о деньгах, когда навестил его обер-гофкомиссар Лейба Либман и удивил вопросом подозрительным:

– На лигатуре монетной большой ли доход себе имеете?

– Проба разная, - уклонился Татищев.
– Была всякая, да и весы плохие... Ныне семьдесят седьмую желательно.

– О!
– сказал Либман.
– Это много... А кто учтет?

– Я и учту, - скромно отвечал Василий Никитич.

– А кто проверит?

– Я и проверю...

– Хм, - призадумался Либман.
– Между прочим, - сказал, - одна некая особа, при дворе известная, плутни монетные достаточно знает. Не угодно ли вам с особой этой в кумпанство войти?

– Я сам себе кумпанство!
– обозлился Татищев.

– Вот оно и плохо... Без друзей вам будет трудно жить.

Василий Никитич неладное почуял: "Вот и под меня копать стали!" Ключи он взял (а ключи - словно пистолеты, громадные). Этими бы ключами, да - по морде, по морде... Однако себя сдержал.

– Извольте, - предложил учтиво, - за мною следовать. Интерес некоей особы, при дворе известной, могу уважить серебром, еще от князя Меншикова оставшимся... Ныне же мы тем серебром горло фальшивым монетчикам заливаем публично!

– И - как?
– полюбопытствовал Лейба Либман.

– На себе еще не пробовал, - отвечал Татищев... Проследовали они через плющильню. Мужики-бойцы давили проволоку. Глухо роптали водяные мельницы, вздымая наверх печатные "бабы". Потом "бабы" враз падали, чеканя деньги, и стены гудели. А мальчишки-ученики, словно котята лапками, быстро выбирали готовую деньгу (еще горячую). "Баба" ухала с высоты - почти по пальцам детей. Но - ловкие - они убористо справлялись.

– Забирай, - крикнул мастер, и мимо Либмана протянули ящики, полные новых серебристых рублевиков...

Татищев ключами-пистолетами отворил замки на дверях потаенных. Открылась камора - полутемная. Под ногами фактора зачавкало что-то - грязь вроде? Но та грязь и слякоть текла из-под груды серебра, что лежало здесь, химически разлагаясь, словно труп.

– Не такова ли участь всех князей земных?
– изрек Татищев, подняв с полу черную несуразную глыбу.
– Вот, сударь, и все, что осталось от князя Меншикова, и сим добром могу войти в кумпанство с особой некоей...

Эта "некая особа" с утра была в настроении поссориться, а тут и фактор пришел. Поставил Лейба перед графом тарелку. В тарелке же - нечто страшное, бугреватое, словно гнилое мясо. И течет по столу слизь зловонная.

– Что за мерзость ты притащил?
– заорал Бирен на Лейбу.

– Не мерзость, граф. Это серебро в сплаве с мышьяком, из коего всемогущий Меншиков монету свою чеканил...

– Вор!
– крикнул Бирен в досаде. Либман подумал: "Кто вор?.. Я? Татищев? Или сам граф?"

– Меншиков и поплатился за воровство, - ответил Либман, заплетая слова в хитрую канву.
– Но господин Татищев сие серебро шлет вам в презент... Каково? Может, сразу в окошко выкинем?

Бирен осатанел от ярости: ему и.., эту грязь?

– Татищева давно надо судить, - сказал.

– Он умный господин... За что судить? За ум?

– Был бы человек, - ответил Бирен.
– А вина за ним всегда сыщется. И замолчи про ум: что-то больно уж много развелось умников!

Либман взял со стола тарелку с серебром.

– И это.., все?
– спросил, прищурясь.
– Не может быть, чтобы после князя Меншикова, такого богача, ничего не осталось!

Лицо Бирена напряглось, челюсть дрогнула плотоядно:

– Да... Ты прав: куда все делось после Меншикова?

– В самом деле, - просветлел Либман, - разве мы не сможем узнать, где хранятся миллионы Меншикова?..

Татищева скоро притянули к суду, и он понял: мстят ему, что не поделился барышами с Биреном... Ушакова он спросил напрямки:

– Невдомек мне и тужуся - в чем вина моя?